working for the knife

Зима приходит и заносит перевал. Холод, который заставляет позабыть, что тепло вообще существует, возвращается тоже. Диана передвигается коридорами, будто призрак; прячется в тени и выдыхает пар. Доктор мучается тоже, но они уже не любовники, уже не друзья, и от нежности остается только насмешка и теплый плед, который приносит служанка, когда длинная ночь окончательно пожирает солнце. Наступает беспросветный мрак, и за окнами, и под сосновыми ветвями и в жизни тоже. Единственная еще радость, единственный еще свет — это семья. Даже если лишь подделки, они все равно привычный смысл, и все опять для того, чтобы они не мерзли и не голодали. Чужое несчастье первый и главный приоритет; счастливыми в глуши быть невозможно. Доктор говорит, что она идиотка. Когда Диана в первый раз возвращается в поселение, она знает, что выглядит отвратительно; синяки под глазами вторят цвет черной дубленки. Охотница не садится, только стоит, облокотившись о дверной косяк, и молчит. Догадывается, что пугает мать; она охает, когда Диана наконец-то говорит, что вернулась в поместье. Дима и Даня разгружают сани с припасами, а Дана любуется новыми тканями; Дина и Давид уже дерутся за новые игрушки, и кажется, что все так же, как было до того, как Диана уехала на юг. Но в груди все равно болит. Что-то абсолютно не так, и Диана плохо скрывает синяки от цепи; мама работала в Фатуи и знает, как они выглядят. — Ну пожалуйста, волчонок, что случилось? — и даже спустя десять лет, руки тянутся, чтобы сложиться в молитвенный жест, но одной ладони недостаточно, чтобы разжалобить лес. Диана чувствует, что в последний месяц совершенно и окончательно сроднилась с холодными землями. Они, как и она, не зацветут, даже если наступит оттепель. Даже если хозяйская ладонь вместо оплеухи погладит затылок. Диана смотрится в зеркало и узнает отцовский призрак; папа выглядел так же до того, как пропал. Одинаковые звериные повадки, одинаковая усталость и одинаковый взгляд, рассеянный и далекий. Только охотница смотрит волчьими глазами не на сосновый бор, а на поместье, и нервно грызет ногти. Она делала так только в год, когда лес опустел, и в год, когда Доктор решил, что они родственные души. — Диана! — опять зовет мама и видно, что она едва сдерживается, чтобы не схватить за плечи, чтобы не закричать. Посмотри на меня! Это я растила тебя пятнадцать лет до того, как тебя удочерил лес! Это я, а не метель, качала тебя в колыбели! Это я, а не белая волчица, кормила тебя! Это я подарила тебе жизнь, я! И не один раз! Единственная рука нервно дрожит. Жгучий стыд наполняет глаза слезами. Она не просила про это и она не заслуживала этого. Жертва была чужой и эгоистичной, и такой непомерной, что не замолить ни вечными страданиями, ни бесконечными муками. Мама, конечно, ничего не просит и не просила, но долг почти голод, и Диана не помнит, когда ощущала сытость в последний раз. — Я вернулась в поместье, — отзывается охотница наконец-то и отворачивается; упирает лоб в дверной косяк. Как оправдаться? Как сказать, что попалась в капкан? Бедные Дима и Даня, который каждый день ходили в особняк, пересиливая собственные страхи. Они так боролись, и все исключительно напрасно. В затылок бьет вопрос, — один, второй, третий, десятый. — Из-за лошади. То есть, из-за соли, — кое-как объясняется Диана, неуверенно сплетая ложь в канат, который бы перекинуть через дверную петель и повеситься. — Из-за того, что дьяк просит часть добычи. — Мы бы и так справились, — улыбается мама. Нет. Не справились. Оленье стадо отправилось на плато. Из дичи только кролики, белки и люди, конечно. Наступает пора, когда грешат многие охотники; за порог церкви почему-то не пускается только Диана. — Мне уже пора, — вздыхает охотница. Она вытягивает из себя тень улыбки и обнимает мать. Давид утыкается в ноги и единственный говорит “спасибо”. Не за новые ботинки или бушлат на вырост, а за книги и игрушки. Дина тоже мычит благодарность, пока ест шоколад. Она поправилась, конечно, таблетки помогли, но практически не разговаривает. Знахарь говорит, что это из-за лихорадки. Дотторе говорит, что это чушь; Доктор предлагает, чтобы Дина тоже заглянула в поместье и едва уклоняется от занесенной ладони. Они уже не любовники, но привычки остаются; они все еще говорят, когда ужинают. Когда она возвращается в поместье самыми длинными тропами, сумерки превращаются в мрак. Мгла заползает и под кости тоже, норовит изнутри ослепить глаза. Поместье — единственное светило в вечной глуши. Диана на слух и нюх находит черный вход. До всего, что случилось, она пользовалась парадными дверьми. … Кухарка напоминает, что она опоздала. — И что? — огрызается Диана, борясь с застежкам дубленки замерзшими пальцами. Ружье бьется между плечами. Охотница тянется, чтобы отряхнуть снег, но одежда чистая. … — Как визит в поселение? — Как обычно. — Какие-нибудь новости? — Нет. — Как странно. Служанка сказала, что скоро поселение ожидает праздник. Но мне это, конечно, не интересно, — притворяется Доктор, что не сплетник; что живет только величественными целями, как прогресс и наука. — Какой? — Это ты мне скажи. — Я не понимаю, З… господин. — Можно и Зандик. Но только сегодня. С днем рождения тебя, Диана. Мужчина на миг исчезает под скатертями, и Диана наконец-то замечает, какие они нарядные, с вышитыми лесными зверями. И что на ужин дичь, и что на десерт тоже любимый пирог. На стол опускается небольшой сундук, перевязанный лентами. Страх чего-то ужасного заставляет руки дрожать, но бант покорно развязывается, а замок покорно щелкает. — Не переживай, — усмехается Доктор. — Это не отрубленная голова. — Я забыла… — Я так и понял. Впрочем, понять, когда именно ты родилась, было тяжело даже мне. «Самый темный миг долгой ночи» — расплывчатая дата. Повисает молчание. — Тебя не поздравили в поселение? — Нет. Я… это не празднуется. — Потому что ты людоедка или потому что Диана? — Я не знаю. Мы прекратили, когда… папа пропал. Плечи передергивает; хочется или плакать, или отвернуться в окно. — Это очень многое объясняет, — медленно произносит мужчина и осторожно, будто боится, что спугнет, опускает ладонь между напряженными лопатками. Разворачивает на себя, беря за локоть, и обнимает; позволяет спрятать лицо себе в грудь. Знакомый запах туманит рассудок и почему-то успокаивает. Может быть, потому что он означает теплую постель и завтрак в кровать. Диана так и не всхлипывает и Дотторе разочарованно разжимает руки; не получает того, чего желает. Девушка переводит взгляд в окно; высокое, упирающееся в потолок и открывающее вид на лес. — Подарок, — напоминает тихий шепот; он залезает прямо в ухо, и если вздрогнуть, то мужские уста коснутся кожи. Охотница стоит неподвижно; поворачивается только тогда, когда Зандик отходит. И хотя это дает возможность дышать, Диана ненавидит, что место, которое он занимал, мгновенно заполняет холод. Сундук приятный на ощупь; сосновое дерево скользит под пальцами. Может, это ружье или украшение. Но крышка ударяется о стол, и Диана ахает. Отступает на шаг, приближается, отскакивает, и, наконец, берет в руки маленький портрет. Это изображение до последней черточки точное; Диана и постаревший отец, нарисованные счастливыми, с винтовками за спинами у землянки. Узнавание моментальное. — Как? — Какая разница? — не отвечает Дотторе. — Тебе нравится? — Да. Спасибо, — Диана очень боится, что он попросит благодарности не словами, а действиями; подсадит на стол и разведет ноги. Или просто нагнет, хотя вряд ли — он любит, чтобы она смотрела в глаза. Тошнотворный миг, первый, второй, третий, но ничего не происходит. Только воронья маска опускается на скатерть. — Время не повернуть. — Время не лечит, — отзывается Диана. Она опускает сухой поцелуй на уголок кривой улыбки. Мужчина замирает; ладонь стискивает локоть. Но еще рано. Или, может, поздно.