your best American (Sneznayan) girl

0210 — weave

Диана любит сказки; в некоторые верит настолько, что они превращаются в реальную жизнь. Мать рассказывает про паучье плетиво из лунной нити, пока вышивает свадебный кафтан Дар. Это воспоминание теплое и далекое, но уже полное печали; месяц, как пропал папа, но лето до того, как наступит голод. В рассказ врывается младенческое хныканье — Давид не плачет, только если висит на груди. Диана, не желая, чтобы мама отвлекалась, спрыгивает с теплой печи и берет крошечный сверток на руки. Он пахнет чистыми пеленками и совершенно не тяжелит руки. Брат успокаивается. Маленькое лицо разглаживается и теряет алый оттенок. Может, он не голодный, а напуганный; Демьян рассказывал, что маленькие дети не понимают, что они отдельные люди, а не частичка матери. Диана прячет сверток под свитер и медленно покачивается; она помнит, как Дар делала это с близнецами. Дана и Дина были другими — розовощекими и упитанными, родившимися с открытыми глазами и беззубыми улыбками. Дети любви; прекрасные дочери, не тронутые старыми пророчествами и деревенскими традициями — будущие красотки, которые, как и Дар, удачно выйдут замуж и покинут поселение. Давид же, — материнское отчаяние и неудавшаяся попытка остановить семейное проклятие, — крохотный и прозрачный. Он уже две недели, как живой, но так и не взглянул на мир. Впрочем, землянка едва ли стоит того, чтобы открывать глаза — разве что для того, чтобы увидеть у печи мужские сапоги и такой же осиротевший бушлат. — Спасибо, волчонок, — вздыхает мать, набирая бисер на нить. — Не останавливайся, — просит Диана; она качается, лишь бы Давид опять на захныкал, и вжимает замерзшие уста в крошечный морщинистый лоб. Брат пахнет не как младенец, а как смерть; как капкан, из которого вытащили дичь. … Существуют пауки, которые не боятся заснеженной пустоши; они, рожденные из лунной пыли, живут под самыми большими сугробами и за час до того, как наступит рассвет, оплетают лес нитями, которые простые люди принимают за иней. В действительности, это нежный шелк. Каждая невеста мечтает про наряд из удивительной, волшебной ткани. Но для того, чтобы собрать паутинки в полотно, человеческой сноровки недостаточно; необходимо заключить сделки с лесными животными: оленями, волками и медведями. Волки бы задержали рассвет, разрывая солнечные лучи на клочки; олени бы склонили перед пауками рога, чтобы собрать нити, а медведи бы смотали паутинки в клубки. Когда-то давно в поселение, что не знало ни солнечный, ни лунный свет, жила девушка с глазами волчьими, а зубами тупыми, человеческими. Она была красивая, как полярная ночь, и такая же холодная. Девушка проводила дни, глядя в окно, и не двигалась, будто заживо превратившись в лед. И, как часто бывает, лес смотрел в ответ. Только это был не добрый дух… добрые духи давно околели, давно сгинули в метели… Остались лишь падальщики и голод, глядящий на поселение алыми глазами. Когда в дом девушки пришли свахи, она сказала, что замуж выйдет, только если жених отыщет луной ткани на свадебный кафтан. Да так, чтобы рукава были широкими, как волчья пасть, а подол длинным, будто хвост. Даже самый ловкий охотник не сумел бы раздобыть так много паучьей нити… Витико услышал желание девушки, — метель услужливо принесла каждое слово прямо в когтистые ладони. Ох, как же он хохотал… Сотрясались сосновый ветви и земля разошлась трещинами. Монстр легко поменял собственное обличье и соткал для девушки платье, достойное лунной богини. И чтобы никто не повторил то, что сделал он, витико истребил медвежий род, познакомил волчье племя с вкусами человеческой плоти, а оленье стадо запечатал на плато, куда не доберется даже ветер. Когда он принес в дом девушка платье, сотканное из лунной нити, она, в жизни не знавшая свет иной, кроме свечи, ослепла; погасли волчьи глаза, которые витико так любил, и он опять не утолил собственный голод. … — Нет, — возмущенно выдыхает Диана; она практически не дышала, пока мама плела рассказ так же искусно, как пауки шелковую нить. — Другой конец! — Но волчонок, это так, как заканчивается история… Если я закончу так, как хочется тебе, то не будет никакой морали, — смеется мама, разглаживая кафтан. Серый подол украшают бисерные лисички — такие же рыжие и зеленоглазые, как Дар. — Ну мама! — просит Диана. Давид всплакивает, встревоженный резкими звуками и движениями, и мать все-таки сдается. — Хорошо, милая. Когда витико принес платье, девушка наконец отвела взгляд от изморози, что укрывала окно. Она, промерзшая до кости, надела на себя наряд из тонкой ткани, и зыбкий свет, что он излучал, согрел холодное, холодное сердечко. Она и витико жили долго и счастливо, и породили самый сильный охотничий род. Конец. Диана удовлетворенно кивает.

0510 — deer

В поселение считают, что Гордей нелюдимый и заносчивый, но Диана не понимает, про что речь. Да, папа часто молчит, но если он говорит про лес, то не замолкает часами. Слушает, правда, только Диана: и про расставленные ловушки, и про медвежьи берлоги, и про оленье плато и, конечно, про витико. Отцовский голос наполняет небывалая нежность; он использует точно такой же тон, когда говорит про мать. Сказки, которые папа сочиняет для Дар, полнятся принцами и принцессами, замками с затонувшими сокровищами и чудовищами-перевертышами, и неизменно заканчиваются свадебными клятвами. Сказки, которые он придумывает для Ди, кровавые и холодные, и все про витико, даже если тоже про любовь. Старшая сестра мечтает про день, когда прекрасный дракон украдет из заснеженной пустоши; Диана же бредит про миг, когда повстречается с глазами красными и голодными, смотрящими из самой глубокой чащи. … Лежа в кровати с Дотторе, Диана вспоминает детские сказки про витико; про тварь ненасытную, которая разорвет собственный желудок, но не сомкнет челюсти, пока не поглотит мир. Охотница наблюдает, как мужчина встает с постели и потягивается. В пламени единственной свечи, он действительно не выглядит, как человек. Чересчур высокий. Худощавый, иссеченный белесыми шрамами. С конечностями, кажущимися неестественно длинными; с глазами красными, как умирающая луна и волосами сизыми, как первый снег, Иль Дотторе — монстр из сказки, которую она слушал тысячи раз; которую требовала каждую ночь или же не засыпала. — Что? — поднимает мужчина брови, замечая пристальный взгляд; он подходит к кровати и опускается на колени. Она не отвечает — только придвигается на край и опускает поцелуй на крючковатый нос. Дотторе удивленно морщится. — Что за нежности? — улыбаясь, он подставляет уже уста под следующий поцелуй. Диана молчит, лишь притягивая к себе. Мужчина, не привыкший к нежности, послушно ластится; прижимается к обнаженной груди и шумно втягивает воздух. — Ты пахнешь оленями, — хмыкает он еле слышно; кожа поглощает звук. — Я охотилась за ними, — наконец, голос возвращается; немного хриплый, потому что недавно, кажется, завывал в ночное небо. — Разве ты не жалелась мне, что они ушли на плато? — он отрывает лицо от ложбинки между ключицами, которую так целовал. — Я отыскала путь, — она знает, что звучит заносчиво, но с Дотторе совершенно не стесняется. Ведь пока он верит, что Диана лучшая охотница, она не голодает. Доктор не спрашивает как. Наверное, догадывается, что ответ расстроит. Он все равно приказывает, чтобы кости с кухни выбрасывали в лес. Закормленные волки не кусаются. Порой, даже позволяют себя любить.

0910 — heavy

Диана хорошо помнит слова матери. Даже если это ненастоящая мама, даже если это клон. «Это тяжелый труд, любить кого-то вроде тебя». И даже если это правда, — даже если Диана понимает, что в действительности она уродливый лесной монстр, еще носящий человеческий облик, — в груди все равно остается кровоточащая рана. Утешение приносит только прикосновение Дотторе. Они уже не любовники, опять лишь хозяин и охотница, но он все равно сметает бумаги, чтобы освободить стол, а она все равно расстегивает бушлат истерическими рывками. Грязные сапоги летят на пол; тяжелый полушубок в крови — на кресло. Дотторе подсаживает на стол и разводит ноги руками; плюет на ладонь, чтобы проверить готовность, но получает в ответ удар в грудь. — Нет. Медленно, — шипит Диана и смотрит в красные глаза; взгляд — единственная валюта, которой она обладает, и единственное, в чем Доктор нуждается. — С чего вдруг? — замирает мужчина. Он ослабляет воротник простой рубахи, под которой скрывается портупея. — Может, еще затворить ставни? Диана закатывает глаза и поворачивается, чтобы спрыгнуть на пол; это плохая идея, возвращаться к тому, от чего она так долго бежала. Доктор впечатывает в стол, хватая за плечи. Она пищит, на миг пугаясь, но между ногами разливается предательский жар. Живот сжимает странное, волнующее ощущение, к которому она все не привыкнет. Вожделение. Когда Дотторе такой, пугающий, но еще недостаточно устрашающий, чтобы плакать и хвататься за ружье, Диана стыдится себя и того, чего желает. Она отводит взгляд. — Перевернуть тебя на живот? Чтобы ты смотрела в окно? — уточняет мужчина, согласный на компромисс. Он медленно возится с застежками портупеи. — Нет, — выдыхает Диана. — Я хочу… смотреть на тебя. Доктор замирает. В тени маски расцветает плотоядная, хищная улыбка, а уже через миг вороний клюв летит на пол. На уста ложится поцелуй до того сильный, что Диана ощущает привкус собственной крови. Дотторе пожирает лицо девушки — кусается, облизывается, не дает отвернуться, держа за затылок. Подбородок, лоб, щеки; он устилает прикосновениями даже веки. Чужой язык заползает в рот. Она всхлипывает, потому что она хотела близости, чтобы отвлечься, но не ожидала, что тело накроет метель страсти; она обжигает ровно так же, как мороз. — Открой рот, — приказывает Дотторе. Между губами проникает мужской палец. Диана выгибается, обхватывая ногами бедро Дотторе; она вжимает собственный жар в толстую ткань и ритмично выгибает таз, пока из груди не вырывается стон. Она ускоряется, но наслаждение ускользает; каждый раз так близко, но так далеко. Охотница впивается ногтями в мужское запястье. Доктор хмыкает. — Раздеть тебя? — уточняет он, убирая ладонь. Она не любит проникновение. Она не любит секс. Он не знает, как быть и что делать. — Да, — Диана кивает, потому что желает забытия. — Ты сказала, чтобы я действовал медленно, но визуальные подсказки… говорят про обратное, — он целует еще раз, уже не так яростно, стягивая с груди охотничий костюм; осторожно расшнуровывая портки. Мужская ладонь ложится на оголенный живот. — Смотри мне в глаза, — требует Дотторе, проникая пальцами между влажными складками. Диана кивает еще раз; алый взгляд внимательно следит за любыми вестниками боли, но находит только дрожь и желание. — Ты хочешь меня? — спрашивает он еще раз, медленно, осторожно подготавливая к тому, что грядет. Это заставляет терять рассудок — она поддается в прикосновение, желая большого. — Я хочу… кончить, — признается Диана. Разочарование, которое наполняет мужское лицо, выглядит поэтично. Дотторе горько, громко смеется, ускоряясь; вторую ладонь он кладет себе на член, массируя через ткань. — Ты не могла справиться самостоятельно? — он кривится, вводя еще один палец. Диана забывает, как дышать; глаза закрываются против воли, но Доктор не приказывает, чтобы она распахнула веки. Он наклоняется, чтобы поцеловать, и она податливо подставляет собственные уста, открывая рот. Он пьет каждый стон, который провоцирует, будто нектар. Он скользит пальцами внутри, а основание ладони упирает в сладкое, запретное место. Диана слабо поддается в каждое проникновение. Наслаждение растет и накатывает волнами, но никак не накрывается, никак не оглушает… ускользает уже в третий раз в самый последний миг, хотя Доктор не останавливается — не играет по-дурацки и нечестно, как обычно любит. Горло сжимает раздражение. Не на Дотторе, а на себя. Хватит. Дура. Диана почти переворачивается на бок, готовясь сбежать, но Дотторе опять перехватывает за плечо и кладет на стол. Он смотрит так внимательно, что девушка жмурится. Спасибо, что не отворачивается в окно, где издевательски шумит лес. Но до того, как закрыть глаза, охотница замечает мокрое пятнышко, где мужские брюки обтягивают твердый пах. Ах, если бы все было так же легко. — Расслабься, — шепчет Дотторе на ухо, не прекращая волнительный ритм. — Если думать про конечный результат, я боюсь, что он наступит где-то к следующей оттепели. — Я не могу, — шепчет девушка. Она слепо тянется, чтобы ослабить чужой ремень. — Нет, — Доктор отводит ладонь; он подтягивает тело девушки на самый край так легко, в одно движение, и опускается на стул. Первый поцелуй ложится на живот; уста Дотторе прочерчивают путь до тазобедренной кости, а после спускаются на лоно. Рука впивается в сизые кудри; она слабо беспокоится, дышит ли мужчина, пока он так старательно работает — причмокивая, используя язык, упирая нос между складками. Он пирует так, будто тоже получает удовольствие. Ноги дрожат, но Доктор не позволяет, чтобы она отстранилась — перехватывает под коленями и вжимает в стол. Мужской смех расползается вибрациями; он знает, что она уже близко, и ускоряется. Потолок темнеет и взрывается звездами. Из груди вырывается глубокий стон, напоминающий рык, а позвонок выгибает дуга. На целый миг во вселенной ничего не существует. Дотторе не останавливается, пока не допивает оргазм девушки до последней капли; только когда она всхлипывает, чересчур чувствительная, он откидывается на стул. Тяжелая, большая ладонь гладит бедро, пока Диана выравнивает дыхание. — Это было тяжело? — спрашивает Диана, глядя на Дотторе. Прикосновение опять ощущается, как вторжение, и Доктор, понимая это, отходит — только вжимает в ладонь обрезок мокрой ткани. Она вытирает грех близости между собственными ногами. Брюки Дотторе украшает уже не пятнышко, а пятно, но он не комментирует это; не обращает внимание на результат собственной, ивзращенной похоти. — Что? — мычит мужчина, пока наливает себе виски. — Любить меня? Это было тяжело для тебя? Первый раз за долгие ночи, что они провели, деля постель, Диана приоткрывает дверь в собственный разум. Оттуда доносятся только волчий вой и исступленные крики. — Я не помню ничего настолько простого, — пожимает мужчина плечами. Воронья маска щелкает, становясь на место: — Проваливай. Я не закончил отчет. Диана кивает, одеваясь. Она не знает, чей это свитер. Он не утирает рот пальцами; лишь облизывается.

1010 — sweep

Поместье наполняет абсолютная тишина. Сон приходит даже в место, где рождается смерть. — Охотница, — лесник стучится в дверь крохотной комнатки, которую она занимает. — Доктор желает тебя видеть. Диана, которая когда-то жила в хозяйской постели, встает с узкой койки и кивает. Она накидывает поверх ночной рубахи бушлат и не надевает сапоги. Девушка догадывается, чего Дотторе, бывший любовник, желает в час ночи и это, увы, не охота. Помещение спальни — хорошо знакомое место; некоторые вещи Доктор так и не спрятал. Прикроватный столик полнится книгами со сказками, которые он читал, чтобы Диана уснула. Шкаф ломится полушубками и дубленками. Вернуться можно в любой момент. Может быть, она уже это сделала, когда улеглась на стол и раздвинула ноги, и просто не признается — ни себе, ни Дотторе. Мужчина лежит в кровати. Она ожидала увидеть, что он пьет или читает очередной отчет, но он просто сидит, развалившись между подушками. Сизые пряди красиво вьются, обрамляя лицо без маски. — Ты звал? — «Вы звали, господин»? — кривится мужчина, поправляя так, будто бы не пробовал, какая она на вкус. Диана закатывает глаза и кланяется. — Господин Дотторе, вы желали меня видеть? Он не отвечает и лишь издевательски хмурится. Хорошо. Ладно. Охотница опускается на колени и прячет глаза в пол. — Лорд Фатуи, Второй Предвестник, Иль Дотторе, властелин заснеженной пустоши, — она плюется выдуманными титулами, едва сдерживая оскал усмешки. — Позвольте мне предстать пред вашими очами. Доктор шумно вздыхает, и звук напоминает подавленный смешок. — Я скучал по этому, — признается мужчина, щелкая пальцами; она поднимается и садится на край кровати. — Мы бы могли быть любовниками опять. — Не нашлось новой ассистентки? — усмехается Диана, забираясь Дотторе на ноги и сворачиваясь в клубок, будто котёнок-переросток; или волк, которого приручили — забили до полусмерти, но не убили, а научили кланяться. — Увы, — отзывается Доктор и гладит между лопатками. — Я не прощу тебя, — напоминает Диана. — Чтобы ты не сделал, я не… — Я не прошу про прощение, Ди. Это незнакомый мне концепт. Даже если бы ты простила меня… какой толк? Я сделал, что сделал, и получил то, что желал. Тебя. И получаю, — ложится на висок тяжелый поцелуй. — Лавин… — опять начинает Диана; опять почему-то наивно полагает, что Дотторе выслушает. Рот закрывает тяжелая ладонь. — Стерла поселение, которое я восстановил. И оживил каждого, кого она убила. Панталоне не особенно желал давать на это деньги, знаешь ли? — Доктор звучит так, будто совершил подвиг. — Прекрати про это думать. Хватит. Ничего не измениться от ненависти, которую ты так старательно делаешь вид, что испытываешь. Диана садится, но не отстраняется. Дотторе осторожно обнимает, кладя руки на плечи, но еще не притягивает к себе; просто вспоминает, как правильно касаться, чтобы она не убежала и не оскалилась. — Я не делаю вид, — медленно произносит она, пальцами касаясь особенно длинной сизой пряди. — Тебе пора подстричься. Доктор смеется и целует в висок еще раз. — Ты невыносимая. Хорошо. Я приму решение самостоятельно. Как обычно. Диана кивает. Не делая выбор, можно делать вид, что она жертва, а не полноценный участник. — Хочешь подстричь меня? — спрашивает Дотторе, по-птичьи склоняя подбородок. Это показательное доверие, но девушка охотно соглашается. Она слабо дергает за длинные пряди; Доктор недовольно морщится. — За что? Диана пожимает плечами. Может, они опять любовники и может, она действительно не ненавидит так сильно, как притворяется… Но даже в самой крохотной боли, причиненной Дотторе, Диана находит утешение. Лавина стерла все, что было, есть и могло быть.