Плохая идея

Пелин заправляет прядь волос за ухо и слегка поворачивает кружку с горячим кофе, пока напротив нее сидит Сейран, которая буквально захлебывается от накативших эмоций. К стыду Пелин, она вовсе не слушает Сейран и ловит лишь ее отдельные фразы, на что-то неясно кивает и односложно отвечает, едва взглянув в лицо подруги. Разговоры людей вокруг кажутся слишком громкими, а назойливая музыка на фоне — слишком веселой. Будто бы нарочно, назло. К чему согласилась встретиться в кафе? Пелин со вздохом в очередной раз опускает взгляд к кружке с кофе, которое уже остывает. Только спустя минуту она замечает, что Сейран тоже молчит, и поднимает на нее виноватый взгляд. — Я слушаю, Сейран. — Пелин. — Честно, я слушаю, — пытается словно оправдаться Пелин и крепче сжимает кружку с ладонях. — Ты говорила про экзамены в универе, зачисление и что у вас с Феритом одна… учебная группа будет, да? И вообще… — Пелин… — ее голос звучит не только мрачнее, но и настойчивее, что вынуждает Пелин замолчать. Пелин со вздохом закрывает глаза одной ладонью буквально секунд на десять, а потом спускает ладонь ниже, на уровень рта. Взгляд упирается в стол, в районе груди что-то начинает скрести, и кофе в кружке уже холодит пальцы, а не греет. — У тебя все нормально? — спрашивает Зеррин, нарушая тишину и заставляя Пелин едва заметно вздрогнуть. Зеррин слегка хмурится: Пелин сказала, что хотела о чем-то поговорить, но сейчас только вздыхает и отводит взгляд. Иными словами, мямлит, чего Зеррин терпеть не может. — Пелин, если и два слова связать не можешь, то это не так уж и важно, — отмахивается Зеррин. — Лучше собери чемодан. Документы, вещи, чемодан, билеты. Всего через неделю-другую должен быть рейс в США, в страну возможностей, где Пелин уже ждет один из престижных университетов. Пелин подходит им. Идеальная кандидатка: горящая желанием узнавать американскую культуру и изучать литературу, знающая английский язык на достойном уровне и… далее и далее. Зеррин приложила немало усилий, чтобы у Пелин были все возможности покорять вершины. Остается лишь малое — рейс и окончательные экзамены. Мелочь, формальность, потому что лучше Пелин никто не подготовлен. Зеррин ручается за этой головой. — Похоже, я… никуда не лечу, — Пелин с трудом даются эти слова. Зеррин мгновенно замирает посреди кухни и бросает на дочь колкий взгляд. — «Похоже»? В каком еще смысле? Что ты опять придумала, Пелин? Прекращай, я с тобой сегодня-завтра поседею. Встала и пошла собирать вещи, — последнее Зеррин почти что рявкает и отворачивается от дочери. Пелин сминает пальцы, несмело глянув на материнскую спину исподлобья. Откладывая этот разговор все дальше и дальше, все идет только хуже, а потому... Нужно сказать уже сейчас. И Пелин едва слышно, проглатывая звуки, признается. Она задерживает дыхание в ожидании криков, зажмуривается на секунду, но... ничего не происходит. В квартире стоит почти полная тишина, и только Кот в соседней комнате возится с игрушкой. Пелин, почти не дыша, смотрит на мать более удивленно. В ожидании. Однако Зеррин молчит. — Мам?.. Несмелый оклик кажется слишком громким, и Пелин как можно скорее замолкает. Зеррин медленно поворачивается, смотря куда-то сквозь дочь, и лицо ее не выражает каких-то явных эмоций, кроме отрешенности. Взгляд будто бы опустел. Нетвердыми шагами она подходит к стойке и почти оседает на высокий стул, будто находит желаемую опору. Ее медленный глубокий выдох звучит оглушительно для Пелин. Вот-вот начнет ругать… Пелин выжидает, но Зеррин спустя минуту все так и молчит. Потом поднимается со стула в одно движение, подходит к кухонному гарнитуру и достает бутылку коньяка. Пелин никогда не видела, чтобы мать пила днем, вне какого-то праздника. — А я думала, ты у меня умная, — хмыкает Зеррин. И Пелин словно обухом по голове бьют. Ее взгляд опускается в пол, голова втягивается в плечи, будто в попытке спрятаться. Дыхания не хватает. Зеррин выпивает залпом и с громким стуком ставит стакан на тумбу. — Вот тебе и путешествие в Америку, — хрипло заключает Зеррин и уходит с кухни. Пелин с силой поджимает губы, обхватывает себя руками, будто вот-вот упадет, да с такой силой, что ногтями впивается в кожу, оставляя следы. В голове эхом отдается фраза «А я думала, ты у меня умная», сказанная с таким холодом и неприкрытым разочарованием, что внутри словно лопается воздушный шар. Он надувался и рос все это время до, а теперь, под давлением и напряжением, просто лопается, уже не умещаясь в грудной клетке. И Пелин несдержанно всхлипывает, отчаянно сжимая себя в руках. Все не должно было произойти вот так. Это вообще не должно было произойти. Она сползает со стула на пол в страхе упасть и продолжает всхлипывать с каждым разом все сильнее, как будто ей не хватает воздуха. Как будто его выбили из легких этими самыми словами. Дрожь незаметным образом охватывает все тело, пока подступающие слезы начинают безжалостно душить горло. В голове, как заевшая пластинка, повторяется только одно лишь «дура». Минуты одиночества кажутся часами, пока один из всхлипов не оказывается настолько громким, что Зеррин возвращается. И Пелин чувствует нежные руки, что жмут ее ближе к себе, гладят по волосам, пока мать шепчет: «Ну, перестань. Все будет. Все будет…» — У тебя все нормально? Пелин бросает взгляд на Сейран и молчит. Вопрос заставляет поджать губы и даже задержать дыхание. Набраться смелости и рассказать попросту страшно, но долго утаивать не выйдет, да и нет смысла — все и так станет ясно, а уж для проницательной Сейран… точно никакой тайны не будет. Для проницательной, доброй и понимающей Сейран, которая всегда рядом, чтобы помочь и поддержать, что всегда делает по отношению к ней и Пелин, но почему-то… необъяснимый страх все рассказать холодит лопатки, рисуя в голове возможные сценарии дальнейшей беседы. И среди всех сценариев положительных всего-то… процента два, наверное, если не меньше. Сейран не торопит ее, но все радость встречи и желание как можно скорее поделиться новостями мгновенно исчезает, сменяясь неприятным предчувствием. — Извини, что опять все порчу, — пытаясь изобразить улыбку, усмехается Пелин. Только заговорив, она начинает часто-часто моргать, чтобы подступившие слезы не размазали макияж. — Пелин, ну… ты чего?.. Ты ничего не портишь, прекрати. Что случилось? — Ну… даже не знаю, с чего начать. Надо было мне… слушать тебя, — вот теперь губы Пелин точно трогает улыбка. Только разочарованная. — Чего? — переспрашивает Сейран, широко раскрыв глаза. Ей хочется верить, что она ослышалась! Пелин с полным спокойствием поворачивается к ней и ставит на кофейный столик две кружки с чаем. — Тарык написал мне, предложил еще раз увидеться, — как ни в чем не бывало, поясняет Пелин. — Это с какой радости? — А я заинтересовать не могу? — Пелин выгибает бровь и ломает печенье пополам. — Ну, Пелин, — Сейран со вздохом закатывает глаза. — Я же не об этом. Зачем тебе Тарык? Ну, ладно там… после выпускного… погуляли вы. Сейран внутренне передергивает от «погуляли», потому что настоящие подробности она прекрасно знает! Кто ее просил допрашивать Пелин, куда это она уехала с Тарыком с выпускного?.. Вот и получила самый честный ответ, спасибо, что без явных подробностей. Одна только мысль о прикосновениях Тарыка уже вызывает у Сейран рвотный позыв, и для нее остается загадкой, как Пелин вообще согласилась на это. Добровольно, с полным желанием! — Сейран, — еле слышно вздыхает Пелин и придвигает тарелку с печеньем ближе к подруге. — Я знаю, что ты волнуешься, потому что терпеть Тарыка не можешь. Я все это прекрасно знаю. Пелин говорит без всякого раздражения, лишь с искренней благодарностью и абсолютным пониманием. Обвинять Сейран в излишней надуманности или даже какой-то зависти было невероятно глупо. Это же каким слепым человеком нужно быть, чтобы заниматься таким? — Потому что он безмозглый баран, вот и все, — не без презрения добавляет Сейран, а затем, чуть нахмурившись, хватается за печенье. Пелин только усмехается на этот комментарий и решает не спорить, а просто продолжить свою прошлую мысль: — Но мне-то он нравится. И он… ведет себя нормально. Все хорошо, честно. Я просто… знаешь, я просто хочу как-то отдохнуть и повеселиться перед отъездом. Ну, правда, в чем проблема? Я же не собираюсь за него замуж. Последнее Пелин добавляет с лучезарной улыбкой, как бы призывающей к примирению, и Сейран ничего не остается, кроме как улыбнуться в ответ. — Ладно, а… что насчет Сибель? Пелин замирает с печеньем у губ и выгибает бровь. Ее даже удивляет, что Сейран помнит это имя. Наверное, влияние жалоб на эту самую вредную Сибель… — А что с Сибель? — Помнится, кто-то говорил мне, что она и Тарык встречаются. В глазах Пелин появляется хитрый блеск, и она с довольным видом откидывается на спинку дивана. — Сибель сделала съебель. — В смысле? — Они расстались, — с полной простотой объясняет Пелин, пожав плечами. На лицо она выглядит спокойной, но внутри нее все так и радуется, будто эту новость она узнала только что, а не гораздо раньше. — То есть, она бросила его, — заключает Сейран. — Понятия не имею, кто и кого бросил, но факт есть факт: они больше не в отношениях. — Ну конечно, как этот «мачо» признается, что его бросила девушка, — закатывает глаза Сейран. — Это показатель, ты не думаешь? Хорошего парня просто так не бросят. — Так, — пропускает ее слова мимо Пелин и с энтузиазмом смотрит на подругу. — Забываем эту тему. Ну, правда, я же по тебе соскучилась. Рассказывай, как там ваш универ выглядит. Сейран хмурится в непонимании. Неприятное ощущение пробегает холодком по спине, и она и решается озвучить свои мысли: — Что Тарык сделал? Пелин, не переставая улыбаться, поджимает губы, глядя перед собой. Проницательная Сейран. Ни единой ошибки. — У меня на лбу красная бегущая строка прямо, да? Так и написано капсом «дура», что аж за километр видно. — Пелин... ну что, что, в конце концов, случилось? Зачем ты так про себя? — Да потому что это правда, вот и все. Пелин смеется, но глаза так и не поднимает, а ладони до побеления сжимают кружку с остывшим кофе. В голове раздается уверенное «От одного раза ничего не будет». Как, просто как можно дать себе же затрещину, чтобы выбить всю глупость из головы? — Так, заканчивай, — неожиданно строго звучит Сейран, но касается запястья подруги в нежном жесте. Пелин заканчивает смеяться и выдыхает, на секунду прикрывая глаза. Дыхание становится предательски ровное — только бы не заплакать. Унизительнее сцены не придумать: плакать в кафе, полном людей, утыкаться лицом в подружкино плечо, пачкая той блузку слезами, соплями и потекшим макияжем, и ругать мужиков. Когда ей вдруг в один день стукнуло сорок? Ялы Ихсанлы производит... странное впечатление, хотя Пелин появляется здесь уже не первый раз. Большой двор вылизан настолько, что каждая травинка растет согласно стандарту. Лишний миллиметр в сторону — безжалостное уничтожение всего газона. Сам особняк стоит молчаливой скалой среди белых дорожек и сочных зеленых деревьев. Из-за жизни в квартире ей остается только удивляться, почему люди выбирают жизнь в таком доме. Красиво, роскошно — бесспорно, однако к чему это, если вас всего двое? Этот вопрос она решает не задавать ни в одну из встреч. Внутри не лучше. Нет, внутри не ждет откровенная свалка, напротив, все дорого, со вкусом, по-деловому. Однако... Если бы Тарыка не было рядом, то ей точно было бы неуютно. Большие комнаты, полутемные коридоры, мебель и отделка из темно-коричневого, почти черного дерева. Все это внушает странные чувства, заставляя Пелин ощущать саму себя мелкой и невзрачной. На нее словно давят, за ней наблюдают. Но все эти мысли тут же испаряются в присутствии Тарыка. В какой момент все дошло до встреч в ялы Ихсанлы, Пелин, откровенно говоря, не помнит. Кажется, Тарык разок обронил что-то в разговоре, а она и пошутила, что хотела бы взглянуть. И ведь он отвез ее. Один раз, другой. Еще один. И еще. Каждая их встреча проходит абсолютно не так, как когда-то Пелин могла только представить, но… не сказать, что это сильно ее расстраивает. Они проводят часы наедине друг с другом: молчат, просто находясь рядом, или говорят, но на не слишком личные темы. Не философствуют, конечно, ведь им хочется расслабиться и отвлечься, а не загружать голову еще более тяжелым грузом в виде депрессивных мыслей. — Ты играешь? — Пелин кивает в угол комнаты. Прекрасно помнит, что в прошлые разы гитары там еще не было. Комната все такая же темная, как и весь остальной ялы, но здесь хотя бы чувствуется какая-то жизнь: вещи не лежат в строго определенном порядке, то тут, то там есть всплески других красок в виде пары красно-черных плакатов, личных фото, неубранном синем худи. На столе чуть дальше беспорядочно лежит несколько тетрадей, а рядом с ними — пара очередных мужских серег. Новые, видимо. И отчего-то в спальне Тарыка создается ощущение легкого уюта, которого нет во всем доме, даже несмотря на единый стиль. Нет впечатления, что здесь очередная вылизанная картинка от очередного продажника или блогера, нет, здесь именно живут. Пелин поворачивается к Тарыку, и тот чуть кивает. — Да ладно, — с удивленной улыбкой выдает она. — Серьезно? Прям… вот прямо играешь? — Прямо играю, — он издает смешок и кивает. — Покажешь? Тарык лишь молча подходит к углу, забирает гитару и почти падает с ней в кресло. Пелин без слов пристраивается напротив на краю кровати и наблюдает, как он что-то проверяет, настраивает… Сама-то ничего не смыслит в этом, оттого еще больший интерес понаблюдать. И правда сыграет для нее? Пелин молчит и только ждет. Наконец, Тарык уже не проверяет гитару, а начинает взаправду играть, что заставляет Пелин даже задержать дыхание. Ей не кажется — он действительно играет. Хорошо играет. Есть в этом что-то… завораживающее: пальцы, быстро и умело перемещающиеся по струнам, взгляд Тарыка, направленный куда-то вдаль, словно он сам не здесь, и голос, что приобрел удивительную глубину, делая песню еще более чувственной. Тарык поет тягуче, моментами с необыкновенным надрывом. Выбор песни изумляет ее. Это не какой-то веселый мотив, вынуждающий двигаться и танцевать, забыв обо всем. Это не любовная история, чтобы поддеть Пелин. Ничуть. Напротив, это признание в глубокой скорби, которую человек попросту не может больше сдерживать, и Пелин остается лишь гадать, почему выбор пал именно на эту песню. Именно в ее компании. Сложившаяся атмосфера заставляет Пелин почувствовать себя хотя бы на каплю особенным человеком. Хотя бы для кого-то. — Слушай, это последний акт, больше никаких пьес, — продолжает Тарык, и Пелин чувствует, что скоро эта магия гитары закончится. Песня подходит к концу, и в спальне становится тихо. Тарык поднимает взгляд на замершую Пелин. В его взгляде сквозит легкое удивление — такого нескрываемого восторга на ее лице он явно не ожидал увидеть. — Это было… красиво. Пелин решает высказаться коротко: нечего ему много о себе надумывать. Она чуть опирается на руки сзади, принимаясь рассматривать Тарыка. — Давно играешь? — Достаточно. — А почему раньше не говорил об этом? — А кто-то спрашивал? Пелин усмехается и кивает. Пальцы Тарыка проходятся по струнам — звучит короткая ненавязчивая мелодия. — Значит, через неделю-другую поедешь в свою Америку? — Полечу, — поправляет она. — Да все одна херня. Ну, ты поняла, в общем. Напоминать об отъезде Пелин, конечно же, не просила — с этим успешно справляется ее мать. Но, наверное, об этом неплохо вспомнить именно сейчас. Пелин моментально вспоминает, что еще хочет увидеть и посмотреть, чтобы запомнить любимый и родной Стамбул надолго — до ближайший каникул. Чтобы там, далеко за океаном, ей не было так тоскливо. Воспоминания об этой яркой и долгой влюбленности, наверное, тоже будут греть ее душу. Будут еще одним приятным кусочком воспоминания, потому что — Пелин все-таки больше реалистка — никуда дальше это не зайдет. После ее отъезда никакого общения в соцсетях или по видеозвонкам не будет, а личных встреч — тем более. Они продолжат жить каждый свою жизнь друг без друга, а сейчас все это — просто хороший способ провести время. И эта встреча, скорее всего, последняя. Но стоит заметить, что они не только разговаривают каждую встречу. Точнее, почти каждую встречу. Секс с ночи выпускного удивительным образом объединил их во всех смыслах, и теперь они пытаются получить от него максимум, пока их короткий «романчик» не закончился. Насчет Тарыка Пелин, конечно, ничего точно не знает: для него это, скорее всего, просто удачная возможность заняться сексом без всяких обязательств и ни о чем не волноваться. Впрочем, для Пелин, наверное, все тоже выходит… вот так, но с некоторыми деталями. Она получает не только физическое, но и какое-то особое удовольствие, моральное. Словно бы получает полноценное внимание, до которого она так отчаянно тянулась все эти годы: внимание матери, учителей, друзей и даже старшеклассников. А сейчас она получает это целиком и полностью вместе с ласками в сексе от симпатичного ей парня, который, с его же слов, «пиздец как сильно» ее хочет. — Что за песня? — спрашивая, Пелин закидывает одну ногу на другую, юбка в это же время натягивается на бедрах, чуть оголяя их. — «Боль». Харун Текин написал. — Необычно. Она замечает, как взгляд Тарыка скользнул по ее телу, и едва заметно ухмыляется. Словно собственное превосходство ощущает. Минутное молчание между ними кажется невероятно долгим, пока они изучающе смотрят друг на друга уж очень говорящим взглядом. — Пелин. — М? — Секс? — Да. Она отвечает более чем довольно, и Тарык мгновенно отставляет гитару в сторону и поднимается, буквально в шаг-два подходя к кровати. Пелин остается на своем месте и лишь смотрит на него снизу, что вызывает у нее тягучее предвкушение и приятное напряжение в теле. Похоже на то самое сладкое ожидание, о котором пишут в книгах. Не сказать, что секс в реальности такой же необыкновенный, как в тех же книгах или кино, но и Пелин же понимает, что все дело лишь в художественном приукрашивании. И в опыте, наверное. Том самом опыте, которого у нее попросту не было, зато теперь… он очень активно появляется, что создает даже какие-то открытия для Пелин о ней же самой: понимание и ощущение своего тела, например. Каждый раз ощущается совсем по-разному, хотя они ничуть не экспериментируют. Вообще, говорить прямо о таком желании все еще странно для Пелин, и ей бы хотелось обойтись намеками, как это бывает в той же литературе, однако... реальность оказывается жестока — не каждый понимает полутона так, как это нужно. Например, Тарык. Он словно игнорирует, пока ему не скажут прямо в лоб буквальным смыслом. И Пелин пробует играть по этим правилам. В самом деле, раз уж заниматься сексом начинаешь, то учись озвучивать свои желания. Пелин касается его ладони, чуть сжимая, и слегка тянет в свою сторону. — Пойдем? — слегка несмело предлагает Пелин. Ей все еще неловко проявлять инициативу, но отчего-то вся эта неуверенность исчезает минут через пять благодаря Тарыку. Он не делает ничего волшебного и не шепчет каких-то нежных слов поддержки, но его понимание, принятие и нескрываемое желание вселяют в Пелин особенное чувство. Тарык уже несдержанно наклоняется к ней в поцелуе, заставив Пелин довольно вздохнуть от напора. Она медленно движется назад, забираясь на кровать, пока Тарык постепенно оказывается над ней. Чувствовать его в такой близости не страшно, а до одури приятно, словно именно этого Пелин и не хватало. Она, распаляясь, пробует взять инициативу в поцелуе, пока ее ладони опускаются к нему на спину. Пробуя все это с ним уже не в первый раз, Пелин уже лучше понимает и чувствует, что ей сделать дальше, как повернуться, как заставить Тарыка довольно вздохнуть. Она собирает его футболку пальцами и чуть тянет с ясным намеком, отчего Тарык нехотя приподнимается, разрывая поцелуй, и стягивает с себя футболку, а потом обратно прижимается к Пелин. Еще даже не раздевшись, она чувствует приятные мурашки из-за тепла его тела и не намеревается отстраняться. Поцелуй становится более жадным и даже грубоватым — это не столько настроение, сколько характер, свойственная Тарыку манера, как кажется Пелин. Его руки уже по-хозяйски скользят по ее телу, заставляя Пелин жаться ближе, насколько это возможно. Но и она не отстает: проводит ногтями по его бокам или спине, чуть оттягивает волосы на затылке, всем этим вызывая у Тарыка мурашки. Он уже нетерпеливо снимает с нее легкую кофту и тянется губами к открывшейся коже — шея, плечи, грудь. Пелин чуть вздыхает, как только его пальцы тянутся к застежке бюстгальтера, но чуть спускает ладони с его плеч и упирается ими ему в грудь. — Давай в душ. Тарык чуть моргает, глядя ей в лицо, и со вздохом укладывается на постели рядом с ней. Пелин садится, оглядывается на него — не торопит, а только ждет, пропускает ее вперед. Она поднимается, но тут же хватает Тарыка за руку и чуть тянет к себе. Ей хочется провести с ним столько времени рядом, насколько это возможно, и пошло все стеснение куда подальше. — Идем со мной. Он чуть удивленно смотрит на нее, но с полным послушанием поднимается и следует за Пелин в ванную комнату. Простой быстрый душ превращается в целую прелюдию: спокойно заниматься собой, когда рядом стоит объективно привлекательный человек в обнаженном виде… разве для кого-то это может быть возможным? Они не могут всего лишь стоять рядом. Хватают друг друга в цепкие объятия, целуются, словно в последний раз, и касаются с таким нажимом, что мычания вырываются сами по себе. Пелин задерживает дыхание, едва окинув Тарыка взглядом, и убеждается в очередной раз, что красив он не только на лицо. Взгляд цепляется за татуировки на его теле — замысловатая надпись на груди, забитая полностью икра — и остается только гадать, когда он успел их сделать. Или они всегда были? Она убеждается еще в одной вещи: Тарык без ума от нее, и никакие слова для этого не нужны — все видно в одном взгляде, чувствуется в движениях и касаниях. Хотя бы сейчас. Быстро переместившись обратно в спальню, они не намерены отрываться друг от друга, прижимаясь как можно ближе, но Пелин, пересилив себя, с трудом отодвигается от Тарыка и напоминает про презервативы. Тот без всякого желания оставляет ее одну на кровати, и Пелин чувствует, как бешено колотится сердце от предвкушения. Но следующим она слышит от Тарыка смачное ругательство — презервативов нет. Пытаясь будто услышать его, она моргает и молчит, только глядя на него, и Тарык со вздохом возвращается к ней. Может быть, сердце колотится слишком громко, отчего она смазано и неясно запоминает этот момент? Он словно бы стирается из ее памяти без ее же ведома. Короткое «от одного раза ничего не будет» поначалу охлаждает ее пыл, но после мгновенно исчезает из ее внимания, стоит ей вновь ощутить мужские руки на себе. Вздохи, мычания, едва различимые стоны — спальня заполняется ими мгновенно. Все требовательно, жадно, просяще и без всякого желания откладывать, тянуть, замедляться. Темп снова рваный — несмотря на желание кончить, они постоянно отвлекаются на ласки. К этой встрече они почти идеальным образом выучили, кому и что лучше сделать, с каким нажимом, с какой силой… Пелин прикусывает губу, стоит Тарыку в очередной раз смять ее грудь, а сама потягивает слегка ему волосы на затылке, заставляя его даже прикрывать глаза. Они проводят в постели буквально еще одну минуту, чтобы перевести дух, и Тарык прерывает тишину с ненавязчивым замечанием: — Крутые сережки. Пелин смотрит на него и молчит пару секунд, а потом разряжается тихим смехом, отвечая: — Знаю. У тебя тоже. — Знаешь, это было плохой идеей, — слегка охрипшим голосом говорит Пелин. — Общаться с Тарыком? Пелин усмехается. — Ну, давай, скажи что-то типа «я же говорила». Ты имеешь на это полное право. — Могу, но не хочу, — пожимает плечами Сейран. — Так что? — Да… общаться с ним. Доверять ему. Но даже не столько это убивает меня, сколько… моя тупость. Думать, что я могу решать, кому доверять, как мне вообще жить… это было очень плохой идеей. Пелин поджимает губы и едва заметно улыбается, но в глазах ясно читается: одно неверное слово заставит ее плакать. В груди собрался комок, склизкий, мерзкий, который холодит изнутри и отравляет мысли. Самооценку, конечно, в первую очередь. — Пелин… — чуть нахмурив брови, Сейран пытается придать своему голосу мягкую и ровную интонацию, но беспокойство так и сквозит. — Хочешь сказать, что… ну, ваши встречи с Тарыком, — она вздыхает, боясь озвучить предположение. — Ты беременна? — Бинго, — шепчет Пелин, улыбаясь сквозь слезы.