Атлантида

Знаешь, я ведь до сих пор иногда ловлю себя на том, что тянусь к телефону, чтобы… чтобы что? Написать тебе? Посмотреть твои фото? Прослушать “крымские голосовые”? Пушкинские, никакие не крымские. Живу в Пушкине, а ты в Пушкино. Блять… Какой же это бред. Ведь, как пел кто-то, “спасибо за всё телефону с зарядкой. За все твои крымские голосовые. За тысячи фото и вечный онлайн”. А теперь онлайн оборвался. Ты стерла все. Словно ластиком прошлась по нашим… десяткам тысяч воспоминаний? “Тысячи фото…” Да, наверное, а может, и больше. Не может быть только, чтобы за такое короткое время накопилось столько всего. Все эти случайные, нелепые, теплые фото… Ты в смешной распаковке скрина кружочка, я со своей улыбкой деснами, которую считал уродской, а тебе нравилось, ты с размазанной по щеке шоколадкой, я сплю одним глазом, уткнувшись носом в руку, как твой кот, и спорю чей же стикер агрессивного молчания… Сотни голосовых… Твой смех… Боже, как же я скучаю по твоему смеху. Он такой… странный, родной, с хрипотцой, срывающийся на истерику. И мат твой… Он был какой-то… нежный, что ли? Не знаю. Просто твой. С нотками Тарковского: с пожарами и алкоголем… Десятки историй, которыми мы делились. Ты рассказывала о своем детстве, о дурацких мечтах, о страхах… Я – о своих. Мы словно разматывали клубок друг друга, по ниточке, осторожно, боясь порвать. И казалось, что это навсегда. Что эта связь, эта интуиция, это… синхрон… он просто не может исчезнуть. Так беспамятно и нежно, беспринципно и мятежно… Что не может быть такого совпадения, чтобы два человека так чувствовали друг друга. Это же судьба, да? Залитая морем, моя Атлантида. Разбитая горем, моя утилита. Исправит все баги – всё будет окей. Исправит все баги – всё будет в порядке… А оказалось, что нет. Никаких багов не исправишь. Пять ссор. Дурацких, нелепых. Мы мирились через пять минут, через полчаса, через час, день, обнимались, смеялись. И только одна… Одна, блядь, ссаная ссора уничтожила все. Терпит гордый крейсер бедствие. Не терпит море, я терплю и мне не больно. Нет, мне больно, но не очень…Мне очень больно. Мой срок годности просрочен, я тобою заморочен… И самое страшное, что последними словами были… признания в любви. Твои. Мои. А потом… ничего. Черный экран. Тишина. Чат в архиве. Тушь стекает по щекам и превращается в чернила. Чтобы юный Пастернак их в феврале достал и плакал. Ты лежишь на поле в маках, в кроссах Найки и без майки. Майк Науменко в наушниках спросил где ты и с кем. И я залип на энной букве, так уютно абсолютно… Я скучаю. Понимаешь? Просто до боли, до кома в горле… скучаю. И не знаю, как с этим жить.