Сударь

Ты весь из себя никакой. Едва ли только не святой. Представляющий антропоморфное нечто выходцем из массовой культуры, что стремится в элиту. Но не знающий не понятия гедонизма, как термина, ни состав сангрии, ни когда снимали Кармелиту. Гандонизм, возможно, имеешь представление, что из себя представляет, а там и до состава французского гуана недолго. Дубль закончился, корона слетела, поздравляю, вы снова в жизни поэта Моэма. У него тоже была публикация: «Великий человек». Но таковыми, как правило считают себя не великие мира сего, а нечто, которое хочет стать чем-то. И при том не является ничем конкретным. Буквально ничто. Байронизм нынче не в почете, как и правила орфографии. И хотелось бы, чтобы ты, наконец, расписался в своей эпитафии. Мои полномочия сняты, лишь воочию не к месту хочется, посмотреть туда, где простыни смяты, трава примята, кресты пламенем объяты. Тоже мне, ебаный Джузеппе Калиостро, не то Нулин, не то Монте-Кристо, все в графья метишь. А таких, между прочим, в спину стреляли чекисты. И почему твой труд, такой важный и значимый, ценит всего один человек? Удивительно, он не в зеркале, но я склонен думать, что близорукий. Просто в зеркало ты не смотришь, любуясь собой так. Сударь, да вы мудак. Мужлан, а в жизни вообще-то, неудивительно, полный профан. Веселится, так, от скуки. Скоро пенсия, которая моет руки твоей депрессии. А вообще по утрам, кроме десен, желательно мыть не ебальник и руки, а анал. Ебать проще. Тебе же все ебут только мозги, пора внести разнообразие в это безобразие. Может, и уши. Когда-то ты научишься меня слушать. Но мне так-то все равно. Смотрю и скалюсь, - именуешь улыбкой. И пока в ушах сгустки серы, и ты инфузорный не осознаешь смысла - считаешь милым. Мол, чепуху горожу, дважды не повторяю. А я в Эсихе читаю Эсхилла. Да, удивительно, через пару лет и до него черед дошел. И все же, что рекомендуешь ты, по умолчанию, как-то паршиво. Мой намек на тщеславие даже самого меня трогает. Куда-то там, в районе паха. Тошно до невозможности. Сартр зовет меня голосом то ли Броделя, то ли Бодлера. Я теперь больше верю в материализм. Ты любил «Старика и море» и плакал где-то на затворе, я смотрел на «Человека и Горе», и ловил заповедную тоску, как орел на горе. Через ореол беспросветно проебанных дней. Я вечный борец неугомонного ревностного простора. А ты убийца хмеля. И вопрос, по кому колокол звонит, без языка, больше не стоит. Осталось только два вопроса, третий никому не нужный кипиш: «Кто виноват?», «Что делать?». Дождь по омертвелой душе скребет, как капли по стеклу, едва ли только глубже. Ты томный тлен, но голос твой трескучий и противный похож в мозгу моем на пропилен, в ушах же - таймер на танкер минный. И я иностранцем забрел совершенно в другую дверь, по соседству.