Папье-маше

Вечер расплывался по Петербургу густой, испорченной акварелью, где ультрамарин неба пробивался сквозь позолоту фонарей, а в толчее Невского он и вовсе превращался в грязную лиловую слякоть под ногами. Георгий стоял, прислонившись к сырой стене галереи, и наблюдал. Его мир, некогда состоявший из запаха масляных красок, терпкого чая в термосе и ясных, как родниковая вода, глаз Евы, трещал по швам. И сквозь эти трещины просачивался холодный, искусственный свет от фар Porsche Cayenne, что стоял у тротуара, будто инопланетный корабль, заблудившийся в человеческой мути. Из дверей кафе, того самого, где они с Евой когда-то спорили до хрипоты о Фрейде и Юнге, выплыли двое. Она — его Ева, но уже не его. В легком пальто, не предназначенном для этого сырого вечера, но безупречно сидящем. И Он. Рома. Тот, кого она с легким, пьянящим восторгом звала Маяковским, не ведая его настоящей фамилии, да и не стремясь ведать. Он был воплощенной метафорой — высокий, до боли худой, в длинном черном кожаном плаще, что развевался, как знамя. Его лицо, бледное, с острыми скулами, было обрамлено темными волосами, а глаза… глаза цвета прозрачного льда на Грибоедова, зеленые и пустые, видели мир как симптоматику общей болезни. Георгий помнил, как она, вернувшись с первой же встречи, говорила о нем, задыхаясь: — Он же кардиолог, Геш! Представляешь? Вскрывал сердца, буквально держал их в руках… а потом бросил всё. Говорит, душа интереснее. Он поэт. И он всё понимает, без слов! Теперь Георгий понимал. Понимал, что тот «диагноз», который Рома-Маяковский поставил Еве, был куда притягательнее его, Георгия, простой, немудреной «терапии» любви. Они подошли к машине. Рома открыл ей дверь, и жест его был отточенным, лишенным всякой суеты, но и лишенным тепла тоже. Холодная любезность сильного, позволяющего себе быть галантным. Прежде чем сесть, Ева на мгновение задержала взгляд на витрине, где отражался он, Георгий, — замерзший, в потертой куртке, с лицом, на которое легла тень несправедливости мира. Их взгляды встретились в грязном стекле. Всего на секунду. В ее глазах он не прочел ни сожаления, ни тоски. Лишь смутное беспокойство, быстро погашенное уверенностью в правильности выбора. — Ты уверена? — тихо спросил он тогда у нее, неделю назад, когда она только заикнулась о «новом восприятии мира». — В чем, Геша? — отозвалась она, глядя в окно их общей, тесной комнаты в общаге. — В том, что стабильность — это не скучно? Или в том, что он может подарить мне не просто цветок, а целую оранжерею? Он лепит для меня мир, понимаешь? Совсем другой. Из папье-маше. Тогда это слово резануло слух. Папье-маше. Детская поделка, мишура, бутафория. Теперь он понимал его истинный, горький смысл. Материал для этого волшебного папье-маше — деньги. Рублевые купюры, хрустящие, как пергамент, европейские банкноты, шелковистые на ощупь, — всё это, перемолотое в однородную массу его, Ромы, холодной волей, превращалось в податливую глину. И он лепил из нее для Евы всё, что пожелает её душа, внезапно открывшая тягу к роскоши. Поездки, наряды, внимание, иллюзию заботы. Porsche плавно тронулся, разрезая толпу. Георгий видел, как сквозь тонированное стекло мелькнул профиль Ромы — отрешенный, погруженный в свой вечный угар от осознания собственной власти над хрупкими человеческими душами. Он был философом, да. Но философом, который разочаровался в истине и нашел утешение в её точной, дорогой подделке. А почему нет? Мог себе позволить. — С милым рай и в шалаше… — прошептал Георгий, и слова повисли в холодном воздухе, превратившись в пар. Старая поговорка, которую они когда-то считали своей истиной, теперь звучала как насмешка. Закончить ее не было сил. Но жизнь, жестокая и циничная, допела за него — но выбирай того — в Porsche. Он вспомнил ее счастливое лицо, когда она показывала ему фотографию с какого-то вернисажа, куда её привез Рома. — Пох, что там на душе, если он богат, как шейх! — смеялась она тогда, и в этом смехе была не просто жажда роскоши, а обретенная, наконец, «взрослая» мудрость. Она отрицала материальное, презирала его, пока не прикоснулась. И оказалось, что оно — интереснее. Интереснее его, Георгия, с его вечными разговорами о душе, с его картинами, которые никто не покупал, с его бедной, но честной любовью. Рай в шалаше оказался холодным и продуваемым. А дворец из папье-маше, слепленный умелыми руками меланхоличного богача, — теплым, ярким и невероятно, до одури, стабильным. Ева сделала свой выбор. Она предпочла бутафорию, но бутафорию высочайшего качества, ту, что не отличить от настоящего чувства, пока не стукнешь по ней кулаком. А стучать было незачем, да и некому. Все подсознательно стремятся к этому. Георгий остался на Невском один. Сумерки окончательно победили день, и город зажег свои пурпурные огни, отражающиеся в лужах, как осколки разбитого стекла. Он понял главное: папье-маше, если материалом для него служат деньги, оказывается куда прочнее и долговечнее, чем даже императорский фарфор настоящих чувств. Из него можно было лепить всё, что душе угодно.