3. A Long Run Ahead | Впереди долгий путь

      Дни превращались в недели, и Сириус обнаружил, что у него началась приятная рутина. До начала преподавания он никогда особо не любил вставать по утрам, но, как оказалось, ему нравилась простота обретенного распорядка. Он просыпался, варил кофе на своей маленькой кухоньке, переодевался в кроссовки и джоггеры, а затем, чтобы успокоить свой разум перед первым уроком этого дня, совершал пробежку вокруг Черного озера. В студенческие годы Сириус всегда нарезал круги между тренировками по квиддичу. Это был способ очистить разум, отличный от окклюменции; не было ничего более совершенного, чем ощущение ударов ног о землю, свежего воздуха в легких и легкого жжения в груди.       Это освобождало.       Это было то, что Вальбурга не смогла разрушить.       Это чувство принадлежало ему, и только ему... ну, во всяком случае, на какое-то время.       Его мать не смогла забрать свободу, которую давали ему утренние пробежки, но Азкабан смог.       Если честно, он ужасно скучал по бегу, пока сидел в тюрьме. В течение двенадцати лет у Сириуса не было выхода для его сверхактивного ума, не было возможности выплеснуть накопившуюся энергию. Он был заперт в своей камере с теми же тремя стенами, зарешеченной дверью и маленьким окошком за компанию. Оставшись наедине со своими мыслями, Сириус сосредоточился на своей невиновности и на том, как он заставит Питера заплатить, когда ему, наконец, удастся сбежать. Питер преуспел там, где Вальбурга не справилась — он отнял у него все, пусть даже на короткий промежуток времени.       Но теперь он был свободен — действительно свободен. Его ноги сильнее застучали по гравию дорожки.       И грызун был мертв.       О, какая ирония.       Сириус никогда не присоединялся к другим преподавателям или студентам в Большом зале за завтраком, вместо этого предпочитая проводить утро в одиночестве. Он проходил мимо студентов, направляющихся в столовую, пока сам неторопливо шел обратно в свою комнату, чтобы подготовиться к предстоящему дню, с яблоком в руке, которое он брал на кухне. Пряди волос, выбившиеся из-под резинки, прилипали к его лбу, блестя от пота, и он смахивал их с лица. Некоторые студенты с опаской поглядывали на него, когда он шел, но другие просто давали ему широкое пространство для передвижения.       Во время одного из таких случаев, за несколько недель до этого, он увидел ее, и его распорядок дня изменился.       Он только что свернул в коридор шестого этажа, где находились его апартаменты, когда заметил ее, направляющуюся к парадной лестнице, ведущей в Большой зал. Она еще не увидела его, и Сириус воспользовался моментом, чтобы рассмотреть ее. Гермиона закрутила волосы на макушке, ее палочка торчала в сторону. Сириус нахмурился, наблюдая за ее движениями. Она была одна, и даже издалека он мог видеть темные круги у нее под глазами. Ее янтарные радужки, которые всегда сияли так ярко, были тусклыми; казалось, будто кто-то задул пламя свечи. Ее галстук был распущен, рубашка не заправлена, а черная мантия небрежно засунута в сумку; все это кричало о неправильности. Прежде чем Сириус успел подумать получше, он выбросил свое недоеденное яблоко в открытое окно и направился к ведьме. Что-то беспокоило Гермиону; он прожил с ведьмой два месяца и никогда не видел ее в таком состоянии.       Сириус поспешил за ней.       — Гермиона.       Ее нога едва коснулась четвертой ступеньки, когда она обернулась и посмотрела туда, где Сириус перегнулся через перила. Костяшки ее пальцев побелели, когда она вцепилась в перекладину, чтобы не упасть.       — Сириус, — выдохнула она, — ты напугал меня.       — Прости, котенок.       Ее взгляд скользнул по его белой хлопковой футболке, которая все еще прилипала к его груди, мокрая от пота, и она нахмурилась, оценив его растрепанный вид.       — Ч-что ты делаешь?       — Ну… я шел в свою комнату, чтобы подготовиться к предстоящему дню, но заметил твою сумку. — Он кивнул на ее трещащую по швам сумку. — Думаю, ты переоцениваешь ее возможности, любимая.       Гермиона закатила глаза:       — Значит, ты чуть не стал причиной моей смерти на лестнице из-за моей растянутой сумки? — В ее тоне слышалось раздражение. О, ее определенно что-то беспокоило…       — Куда ты направляешься? — спросил он, сцепив пальцы.       Гермиона отпустила перила и скрестила руки на груди, нахмурившись еще сильнее.       — На завтрак.       — Чушь собачья.       — Сириус! — отчитала она его, и его ухмылка стала шире.       — Ты никогда не завтракаешь, в лучшем случае выпиваешь чашечку чая.       Она раздраженно фыркнула.       — Чего ты хочешь?       Лицо Сириуса смягчилось. Чего он хотел? Он ничего не успел толком обдумать, когда побежал за ней, но, увидев ее отсутствующий взгляд, что-то надломилось в его груди.       — У меня есть сваренный кофе, а поставить чайник не займет много времени; выпей со мной чашечку перед уроком.       Его сердце болезненно билось; казалось, что орда докси в любой момент грозилась вырваться из его ребер. Он был уверен, что нарушает дюжину правил; приглашение студента в учительские апартаменты должно было быть одним из первых, чего не следует делать. Но Гермиона была нетрадиционной студенткой; она была взрослой, и большую часть пятничных вечеров они проводили вдвоем в его классе, слушая пластинки и проверяя контрольные работы. Так почему же это ощущалось так по-другому?       Он попытался ободряюще улыбнуться ей, но обнаружил, что ему было трудно вдохнуть, пока она изучала его, снова сдирая с него кожу своим пристальным взглядом. Наконец она кивнула, всего один раз. Сириус не сводил глаз с ее плеч, пока она поднималась по нескольким ступенькам на лестничную площадку.       — Один кусочек сахара и немного молока? — непринужденно спросил он, ведя ее в свои апартаменты.       — Как… откуда ты знаешь, как я пью чай? — Ее брови поднялись, голос был полон недоверия, когда она остановилась в коридоре. Сириус повернулся, чтобы посмотреть на нее. Ее рот был слегка приоткрыт, а в глазах зажглась искра интереса. Гермиона смотрела на него так, словно он был чем-то большим, и это затронуло что-то глубоко в его душе.       Его губы изогнулись вверх, и глубокий смешок зазвучал в его груди.       — Мы месяцами делили кухню; несколько недель разлуки не заставят меня внезапно забыть, как ты пьешь чай. — Сириус просто пожал плечами, продолжая идти к портрету «Обезображенного рыцаря», который охранял его апартаменты. Когда он не услышал стука ее туфель по каменному полу, Сириус остановился и снова повернулся лицом к ведьме.       Гермиона все еще стояла там, где он ее оставил, ее рука крепко сжимала кожаный ремешок сумки.       — Гермиона? — мягко спросил Сириус.       — Гарри, Рон и я были в бегах целый год, мы вместе ходили в школу шесть лет… — Она замолчала, опустив глаза вниз. — По сей день они все еще думают, что я добавляю мед в свой чай.       Горло Сириуса сжалось от ее признания. В ее заявлении было нечто большее — он вспомнил то, чего не помнили другие.       — Давай, котенок… Теперь, когда ты упомянула об этом, я думаю, что возможно у меня найдется баночка свежего меда…       — Сириус! — Гермиона легонько шлепнула его по руке и продолжила шагать рядом с ним.       Он издал лающий смешок, остановившись перед «Обезображенным рыцарем». Портрет приподнял рассеченную бровь при виде стоящих перед ним двоих, а Сириус прищурил свои серые глаза. После молчаливого противостояния, во время которого Гермиона переводила взгляд с одного на другого, рыцарь смягчился, провел рукой по своему изуродованному лицу и прислонился спиной к дубу, который служил фоном для его холста.       — Пароль, — рявкнул он.       — Рианнон.       — Стиви Никс? — Гермиона усмехнулась, следуя за Сириусом в его гостиную.       — Ах, Стиви, моя добрая ведьма, но не совсем; фактически это Fleetwood, — засмеявшись, он поправил ее и подмигнул.       Запах свежего кофе затопил его чувства, когда они вошли в комнату. Перед каменным камином цвета слоновой кости, в котором потрескивал небольшой огонь, стоял скромный бордовый диван. Сбоку стоял еще один граммофон и стопка пластинок. После того, как Сириус перенес свой оригинал в кабинет, он отправился в Выручай-комнату и потребовал, чтобы ему предоставили другой проигрыватель, который он мог бы забрать к себе в апартаменты. Каменный пол был покрыт овальным персидским ковром, а на больших окнах висели бордовые шторы в тон. В целом, это не сильно отличалось от гриффиндорской гостиной; все было по-домашнему уютно. Сириус прошел в маленькую кухоньку и поставил чайник на плиту, чтобы тот закипел, все это время наблюдая за тем, как Гермиона изучает его пластинки. Она уронила свою сумку на пол, и ее содержимое слегка рассыпалось по ковру. Она казалась невозмутимой, когда взяла стопку винила и начала перебирать конверты.       То, как она прижимала стопки к груди, немного пониже сдвинуло ее галстук и оксфорд, обнажив несколько веснушек на груди. Гермиона, казалось, погрузилась в свои мысли, зажав нижнюю губу между зубами. Сириус при виде этого поправил свои серые треники. Пиздец.       — Не стесняйся, выбери что-нибудь. Я собираюсь быстренько принять душ. — Его голос был глубже, чем он намеревался.       Глаза Гермионы встретились с его взглядом, в их янтарных глубинах плясало любопытство.       — Что ты вообще делал?       Сириус ухмыльнулся, пятясь к двери в свою личную ванную.       — Бегал.       — Бегал? — повторила она, засмеявшись.       Сириус замер, положив руку на дверную ручку.       — Что смешного в том, что я бегаю? — Неожиданный укол боли пронзил его грудь. Она что, смеялась над ним?       Она только покачала головой с искренней улыбкой на лице:       — Нет ничего смешного в том, что ты бегаешь, Сириус. Это просто…       Он скрестил руки на груди, приподняв бровь в ее направлении. Он почувствовал, как хлопок его футболки туго натянулся на груди, и от него не ускользнуло, как при этом движении взгляд Гермионы скользнул вниз. Она быстро перевела взгляд на его лицо.       — Просто, ты куришь магловские сигареты…       Сириус нахмурился, не совсем понимая, что она имела в виду.       — И? Они успокаивают мои нервы, не говоря уже о том, что я в хорошей форме.       Гермиона закатила глаза, но легкая улыбка осталась на ее лице.       — Дым ужасно вреден для твоих легких, которые, если я не ошибаюсь, являются двумя жизненно важными органами, необходимыми для бега.       Сириус фыркнул.       — Не беспокойся обо мне и моих сигаретах, котенок. Бег нейтрализует дым. — Он еще раз подмигнул ей, прежде чем исчезнуть за безопасной дверью.       Пиздец. Гермиона была в его комнате. Если Минни узнает, я покойник.       Он включил воду, позволив ей достичь обжигающей температуры, прежде чем ступить под нее. Под горячей водой кожа Сириуса покраснела, его нервы напряглись от жгучего жара. Но боли было недостаточно, чтобы отвлечь его от образа Гермионы в его пространстве. Его член дернулся, кровь устремилась вниз. Покачав головой, Сириус взял мыло с фенхелем и сосной, решив очистить свое тело и разум. Его руки прошлись по груди, смывая остатки сладкого мускуса с кожи. Он хлопнул ладонью по кафелю и с глубоким стоном прислонил голову к предплечью.       Сириус уставился на свой член, твердый и пульсирующий. Я не должен, блядь, этого делать, мрачно подумал он, проводя татуированной рукой по животу. Ему следовало бы переключить кран на холодную воду; он определенно не должен был заниматься утренней дрочкой под мысли о Гермионе, сидящей у него на коленях в гостиной. Он пригласил ее, чтобы узнать, что ее расстроило, а не для того, чтобы представлять ее в своих извращенных мыслях. Его член снова дернулся, и Сириус застонал.       — К черту, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, сжимая основание члена в кулаке. Его рука коснулась подстриженных волос, когда он медленно начал двигаться.       Он позволил своим глазам закрыться, сосредоточившись на ощущении движения своей руки. Он провел большим пальцем по головке, собирая выступившую влагу. Он сунул другую руку в рот, прикусив костяшки пальцев, чтобы подавить стон, который грозил разнести комнату вдребезги. Его рука была слишком большой, слишком мозолистой; он знал, что ее рука была бы намного нежнее, но все равно он двигал ею. Он отказывался представлять что-либо слишком откровенное, продолжая доставлять себе удовольствие под паром. Это просто для того, чтобы снять напряжение, сказал он себе, сильнее сжимая головку и выкручивая запястье при движении.       Она на моем бедре, а мои руки на ее бедрах.       Зубы впились в плоть, и его хватка усилилась.       Она трется своей восхитительной пиздой о мое бедро, пока я посасываю ее шею, отмечая ее как свою.       Дыхание Сириуса участилось, его желудок сжался, когда новая волна тепла прошлась по каждому нерву.       Просто заставляю ее чувствовать себя лучше, вот и все… Отвлекаю ее от того, что беспокоило ее этим утром. Она произнесет мое имя тем задыхающимся шепотом, который снесет мне чертову крышу.       В его позвоночнике появилось давление, которое все сильнее и сильнее скручивало его, пока он работал со своим членом. Он был тяжелым в его руке; это было не то, чего он хотел, но этого было достаточно. Просто снимаю напряжение, напомнил он себе.       Мои руки сожмут ее округлую задницу, помогая ей сохранить ритм. Ее груди будут тереться о мою грудь, а маленькие ручки запутаются в моих волосах. Я уткнусь ей в шею, зная, что именно я заставляю ее кончить.       — Сириус! — она произнесет мое имя, как молитву, сильнее прижимая свой клитор к моему бедру.       Я буду подбадривать ее, скажу, какая она хорошая. Я скажу ей кончить мне на бедро — использовать меня для своего удовольствия, как хорошая девочка, какой она и является.       Сириус мог почувствовать это, он был почти у цели, еще один взмах по его плачущей головке.       Гермиона впивается ногтями в его кожу головы, когда смачивает его бедро в своем сладком освобождении.       У него перехватило дыхание, когда перед закрытыми глазами вспыхнули белые пятна. Он кончил со стоном, окрасив кафель и свой живот полосами спермы. Он постоял еще мгновение, позволяя воде смыть его выделения. Стыд быстро пробрал его до костей; ему не следовало этого делать.       Убедившись, что он находится в надлежащем душевном состоянии, чтобы вести себя подобающим образом со своим ассистентом, и не более того, Сириус вышел из ванной комнаты, одевшись для этого дня. На нем был простой белый оксфорд, заправленный в пару брюк цвета древесного угля. Он тщательно собрал волосы в пучок и подровнял темную бороду. Услышав щелчок двери, Гермиона резко встала с дивана, на котором сидела, с чашкой чая в руке. Он наклонил голову при виде нее, и Гермиона покраснела.       — Извини, чайник вскипел, пока тебя не было, — нервно объяснила она, наклоняя чашку в руке.       — Все в порядке, Гермиона. В конце концов, я пригласил тебя на чай. — Он двинулся, направляясь на мини-кухню, чтобы взять свою кружку черного кофе, отвлекаясь от ее образа на диване, который привел к его короткой вылазке в душ.       Когда Сириус вернулся, он увидел, что Гермиона сидит на маленьком диванчике. Взгляд на часы над каминной полкой показал, что у них осталось около сорока пяти минут до того, как каждого из них должны были ожидать на занятиях. Сириус колебался всего мгновение, прежде чем присоединиться к ней на диване на очень разумном расстоянии.       Гермиона пристально смотрела в свою чашку, как будто в ней хранились ответы на все вопросы ее жизни, но Сириус знал — ведьма ненавидела прорицания.       — Гермиона?       Ее взгляд метнулся к его лицу.       — Зачем ты пригласил меня сюда этим утром? — спросила она в спешке, сжимая костяшки пальцев на ручке кружки.       Сириус сглотнул и отпил из своей дымящейся чашки, прежде чем ответить:       — Ты выглядела так, будто тебе нужно было поговорить.       Темные круги были более заметны на таком расстоянии, и он отметил небольшую морщинку, прорезавшую ее брови. Гермиона глубоко вздохнула, по-видимому, обдумывая, как много рассказать ему. Она поставила чашку на маленький столик рядом со своим концом дивана. Сцепив руки на коленях, она повернулась к нему лицом.       Он наблюдал, как Гермиона дрожащими пальцами закатала рукав на левой руке, обнажив гладкую, покрытую веснушками кожу. Сириус не был уверен, на что он должен был смотреть, но, глубоко вздохнув, Гермиона провела рукой по плоти.       Сириус почувствовал, как у него внутри все перевернулось от появившихся букв.       «ГРЯЗНОКРОВКА».       Он быстро потянулся и схватил ее за руку своими мозолистыми ладонями. Он придвинулся ближе к ней, держа ее руку, как держат тончайший шелк. Провел большим пальцем по неровным серебристым буквам, и гнев быстро захлестнул его.       — Кто? — его голос был напряженным, и гнев разгорался, когда он продолжал водить большим пальцем по ее руке.       — Беллатриса. — Гермиона глубоко вздохнула, но не сделала попытки высвободить свою руку из его ладоней. — Прямо перед финальной битвой Гарри, Рон и я были схвачены и доставлены в поместье Малфоев. Поскольку у нас с собой был меч Гриффиндора, Беллатриса подумала, что мы взломали ее хранилище.       Сириус поднял глаза на ее лицо, и она одарила его грустной улыбкой, прежде чем продолжить.       — Мы, конечно, этого не делали, ну, во всяком случае, пока не делали. Она, очевидно, нам не поверила. Беллатриса сказала, что нам с ней нужно немного поболтать как девчонке с девчонкой. — Сама того не замечая, Гермиона вырвала свою руку из его хватки.       Сириус позволил своим рукам безвольно опуститься на колени, ожидая, когда она продолжит. Бурное море эмоций захлестнуло его. Он пропустил так чертовски много, что не смог защитить никого из них. Гарри… Гермиона… даже Ремус пострадал в результате его необдуманных действий.       Она восстановила чары гламура, прежде чем закатать рукав рубашки.       — Иногда мне все еще снятся кошмары, прошлая ночь была просто ужасной. Обычно я могу взять себя в руки, но… — Ее голос затих, и любопытство Сириуса снова достигло пика. Что, черт возьми, может быть хуже того, что она только что описала?       — Проснувшись, я получила письма ото всех, кроме Рона. Это просто задело, вот и все. Прости, что побеспокоила тебя.       Он проигнорировал ее извинения, вместо этого позволив своему разуму сосредоточиться на одном: письмах.       — Подожди, с чего бы тебе получать письма? Я не понимаю, котенок.       Гермиона застенчиво улыбнулась ему, переплетя пальцы на коленях.       — Сегодня 19 сентября; у меня день рождения, Сириус.       — Рон тебе не написал? — В нем вспыхнуло раздражение из-за детского поведения, которое Рон никогда не упускал случая продемонстрировать.       — Мы… — Она прикусила губу, и взгляд Сириуса лишь раз скользнул по лепестку, прежде чем вернуться к ее лицу. — У нас был долгий разговор перед моим возвращением в Хогвартс. Я объяснила, снова, что мы можем быть не более чем друзьями. Джинни говорит, что он просто погряз в жалости к себе и в конце концов одумается. Я просто надеялась, что он отнесется к этому более зрело, — тихо закончила Гермиона, пожимая плечами.       Его взгляд метнулся к альбому, лежавшему на проигрывателе: «Let it Bleed» The Rolling Stones.       — Сколько тебе сегодня исполнилось? — спросил он, снова переводя взгляд на ведьму. Сириус мог это сделать; он мог заставить ее на мгновение забыть о своей дерьмовой ночи и еще более дерьмовом утре.       — Девятнадцать.       В его груди словно что-то раскрылось, когда широкая улыбка расплылась по его губам, а в уголках серых глаз появились морщинки.       — Это тот альбом, который ты выбрала? — Он кивнул в сторону винила.       Румянец цвета фуксии, казалось, распространился по ее шее, когда она кивнула.       Сириус встал, вытирая руки о брюки. Он вытащил черный диск из конверта, и аккуратно положил его на проигрыватель. Она была честна с ним — он мог быть честен с ней.       — Я не слушал этот альбом с 31 октября 1981 года. — Он поместил иглу поверх канавки, позволяя успокаивающей мелодии «Gimme Shelter» наполнить воздух вокруг них. Сириус повернулся лицом к Гермионе, скрестив руки на груди.       — Я слушал этот альбом всю ночь, напившись огневиски до бесчувствия после того, как услышал, что случилось с Лили и Джеймсом.

О, надвигается буря Угрожающая моей жизни Если я не найду какое-нибудь убежище О, да, я ее не переживу Война, дети, она всего лишь на расстоянии выстрела Всего лишь на расстоянии выстрела Война, дети, она всего лишь на расстоянии выстрела Всего лишь на расстоянии выстрела

      Он пнул ботинком по ковру.       — Я подумал, что это подходящий альбом, чтобы утопить в нем свою печаль.       Он снова посмотрел на Гермиону; и был совершенно уверен, что ведьма не дышит. Ее лицо медленно побледнело, слова вырвались поспешно:       — Мы не обязаны это слушать, Сириус… я не знала. Мне так жа...       Но Сириус прервал ее, подойдя к тому месту, где она все еще сидела на диване. Она пристально наблюдала за его приближением, янтарные глаза смотрели с легкой нерешительностью. Сириус всегда гордился тем, что принимал правильные решения в самый ответственный момент; он лишь несколько раз терпел неудачу и делал неправильный выбор. Но теперь, стоя лицом к лицу с Гермионой, он усомнился. Ведьма перед ним, казалось, была единственным, что привязывало его к этому моменту. Напустив на себя свою лучшую браваду, он протянул руку.       — Ничего подобного, Гермиона. Джаггер может и поет о каких-то ужасных вещах, но знаешь, о чем еще? — Он сделал еще один шаг к ней, легкая улыбка была едва заметна под его подстриженной бородой.

Наводнение приближается Угрожающее моей жизни Прошу, дай мне убежище Иначе я не переживу это Война, дети, она всего лишь на расстоянии выстрела

      Она отрицательно покачала головой, не сводя с него глаз. Глубокий тембр Сириуса эхом отразился на содержании трека:       — Это также возможность для нового начала. — Он позволил своему взгляду скользнуть по своей протянутой руке, и Гермиона проследила за его взглядом. Она робко вложила свою руку в его. Нежно сжав, Сириус поднял ее на ноги, игнорируя то, как ее кожа обжигала его, и увлек ее в ритмичный тустеп, которому когда-то давным-давно научился у Лили.

Всего лишь на расстоянии выстрела Всего лишь на расстоянии выстрела Всего лишь на расстоянии выстрела Всего лишь на расстоянии выстрела Я говорю тебе, сестренка, любовь — она всего лишь на расстоянии поцелуя

      Она не знала шагов, и, честно говоря, Сириус тоже не мог вспомнить их точно, но пара кружилась по маленькой гостиной, в то время как из груди Гермионы вырывался тихий смех. Легкое вибрато Джаггера каскадом лилось вокруг них, и Сириус закружил ее, пытаясь не обращать внимания на то, как правильно она ощущалась в его руках. Он наслаждался яркостью, которая возвращалась в ее глаза, заставляя сиять золотистые искорки. Когда песня медленно стихла, Сириус обнял ее, прижимая к своей груди. Она задыхалась от танцев и смеха. Он почувствовал, как ее руки крепче обхватили его за талию, и в их объятиях его встретил аромат ее ванильного шампуня, когда ее голова прижалась к его подбородку.       Он сглотнул, ослабляя хватку на ее маленьком теле, и сделал шаг назад. Встретившись с ней взглядом, Сириус заметил, что ее зрачки расширены, а на щеках появился легкий румянец. Он протянул руку и обхватил ладонью ее лицо. Он провел большим пальцем по ее щеке.       — Я разбираюсь в ночных кошмарах лучше, чем ты думаешь; ты всегда можешь прийти ко мне поговорить.       Он отступил, опустив руку, прежде чем успел сделать что-то еще более глупое, чем приглашение студентки в свою комнату. Гермиона, казалось, тоже собралась с мыслями, один раз покачав головой, прежде чем собрать свои вещи с пола.       Сириус взмахнул волшебной палочкой, отправляя забытые кружки в маленькую раковину. Еще один взмах, и музыка смолкла, оставив парочку в оглушительной тишине. Сириус поднял с пола свой портфель и, обернувшись, увидел, что Гермиона закидывает сумку на плечо, готовая идти.       — Давай, именинница, мне бы не хотелось, чтобы мы опоздали.       Гермиона рассмеялась, слегка покачав головой, и последовала за ним к двери.       Это было несколько недель назад.       Сентябрь быстро перетек в октябрь, и Сириус обнаружил, что по крайней мере раз в неделю пьет утреннюю чашку чая с Гермионой, что изменило его обычный распорядок дня. Сириус возвращался со своей пробежки с яблоком в руке и находил Гермиону сидящей на одной из каменных скамеек в коридоре шестого этажа. Он всегда мог сказать, когда у нее была тяжелая ночь, ее плечи, казалось, опускались сами собой, а в глазах всегда был один и тот же тусклый, отсутствующий взгляд. Он подходил к ней, вспотевший и раскрасневшийся после пробежки, но результат всегда был один. Она грустно улыбалась ему, а Сириус наклонял голову, жестом приглашая ее следовать за ним.       Она заваривала чай.       Он принимал душ.       Она выбирала пластинку.       Он наливал себе кофе.       Она рассказывала ему о своем ночном кошмаре.       Он слушал.       Постепенно Сириус поймал себя на том, что с нетерпением ждет возможности проводить утро с ней, а не в одиночестве, которым он когда-то наслаждался.       Однако это субботнее утро было другим. Октябрьский воздух был более прохладным, заставляя его легкие гореть, а кожу покалывать, когда его кроссовки стучали по гравию. Он бежал свой второй круг вокруг озера. В выходные он совершал более длительные пробежки, наслаждаясь ясностью, которая приходила, когда не нужно было спешить на уроки. Его разуму требовалось дополнительное время этим утром. Это первое полнолуние с момента его возвращения, которое он не проведет с Лунатиком. Чувство вины сжимало его грудь. Ранее на этой неделе он написал Ремусу, спрашивая, не хочет ли тот, чтобы Сириус аппарировал из Хогсмида в коттедж Люпинов, чтобы провести это время с ним, но, конечно же, его друг отказался. Ублюдок.       Сириус обогнул один из последних поворотов, его шаги замедлились, когда он увидел Гермиону, прислонившуюся к одному из больших деревьев вдоль края тропинки. Она улыбнулась, увидев его, оттолкнулась от ствола и направилась к нему. На ней был толстый кремовый джемпер, заправленный в пару светлых джинсов с высокой посадкой, которые, казалось, облегали каждый изгиб ее фигуры.       — Доброе утро, Сириус.       Его шаги остановились, и он глубоко вдохнул через нос, пытаясь замедлить дыхание. Гермиона стояла перед ним, засунув руки в передние карманы и широко улыбаясь.       — Я чувствую, что ты замышляешь что-то недоброе с этой дерьмовой ухмылкой, — язвительно заметил он, прижимая руку к тупой боли в боку.       — Не выражайся, Сириус, — но в ее словах не было укора.       Он улыбнулся ей сверху вниз, проводя рукой по своим влажным волосам.       — Что привело тебя сюда в это прекрасное утро, любимая? — с любопытством спросил он, поднимая футболку, чтобы вытереть лоб.       Когда он опустил подол и Гермиона снова оказалась в поле зрения, он не смог сдержать ухмылку, которая появилась на его лице при виде ее пунцовых щек.       — Я… — Она прочистила горло, слегка переступив с ноги на ногу, прежде чем снова сосредоточиться. — Я хотела узнать, не хочешь ли ты пойти со мной в Хогсмид этим утром. Я встречаюсь с Ремусом в одиннадцать, чтобы передать ему Волчье противоядие на вечер.       Ремус не говорил, что придет сегодня; я надеру ему задницу, гребаный придурок.       Умом он понимал, что Ремус не сказал ему из опасения, что Сириус будет настаивать на возвращении с ним, но отсутствие упоминания о его визите в письме все равно причиняло боль.       — Конечно. Давай встретимся во внутреннем дворе без четверти?       Гермиона просияла.       — Отлично! Ты закончил или… Ты направляешься обратно в замок? — спросила она, казалось, оправившись от своего недавнего смущения.       Сириус еще раз взглянул на озеро.       — Я думаю, за мной еще один круг. Скоро увидимся, котенок. — Он подмигнул ей, прежде чем вернуться к своей пробежке.

***

      — Ремус! — взвизгнула Гермиона несколько часов спустя, бросаясь в объятия его лучшего друга. Он улыбнулся, принимая объятия, лишь слегка поморщившись. — О, мне так жаль! — пискнула Гермиона, быстро высвобождаясь из его рук.       Ремус отмахнулся от нее, на мгновение бросив взгляд на Сириуса.       — Ничего страшного, Гермиона. Ты не причинила мне боли.       Сириус знал, что это чушь собачья. Ремус всегда становился чрезмерно чувствительным перед полнолунием, его нервные окончания оставались постоянно напряженными, когда Лунатик рыскал прямо под поверхностью. Его лучший друг всегда был гордецом, раз за разом преуменьшая серьезность своих симптомов.       Только на этот раз Сириус заметил в своем друге что-то необычное. Несмотря на усталые глаза, Ремус выглядел счастливым и, что еще более удивительно, здоровым. Даже если Сириус поначалу с беспокойством отнесся к просьбе Ремуса, нельзя было отрицать, что этот перерыв был именно тем, в чем нуждался его друг.       Сириус шагнул вперед, слегка похлопав Ремуса по плечу.       — Рад тебя видеть, Лунатик.       — Ты не расстроен, что я не сказал тебе, что приду? — пробормотал он, его зеленые глаза умоляли.       Сириус покачал головой.       — Трудно злиться, когда я знаю, что ты просто пытался помешать мне вцепиться в подол твоего плаща, как младенец в сиську матери.       Они оба одновременно застонали от его заявления, и Ремус ущипнул себя за переносицу.       — Из всего, что можно было сказать, это должно быть именно это, Бродяга? Ты ведь знаешь, что Дора кормит грудью, верно?       Сириус пожал плечами, кожа его куртки зашуршала.       — Тогда ты понимаешь мою аналогию.       Гермиона встала между ними, обхватив их руками.       — Давайте, мальчики, на сегодня хватит разговоров о грудном вскармливании.       — Значит, мы можем поговорить об этом позже? — Сириус рассмеялся, приподняв бровь.       — Ты говоришь о своей кузине, — вздохнул Ремус, опуская голову в знак поражения.       — Я ничего не говорил конкретно о ее сиськах, АУЧ! — Он отдернул руку, когда маленькие пальчики Гермионы впились в нежную плоть его обнаженного запястья, в то время как он смотрел на нее с преданным, но ошеломленным выражением лица.       Ремус только хихикнул.       Гермиона повела их в тепло «Трех метел». Мадам Розмерта помахала, когда троица вошла, и они заметили маленькую кабинку в задней части паба. Гости медленно подтягивались, поскольку все больше и больше посетителей и студентов пробирались в помещение. Сириусу было приятно видеть, что никто, казалось, не обращалл на них ни малейшего внимания, когда он скользнул в кабинку напротив Ремуса. Гермиона сняла с плеча сумку и положила ее на сиденье рядом с его бедром.       — Я пойду посмотрю, какой сегодня суп дня. Принести тебе что-нибудь, Ремус?       — Стакан воды будет в самый раз, спасибо, Гермиона, — улыбнулся Ремус, кивая головой в знак признательности.       Гермиона повернулась, чтобы посмотреть на Сириуса. И снова он почувствовал, как та же нервная энергия разлилась по его телу, когда она оценивающе смотрела на него. Наконец, она ухмыльнулась.       — Огневиски и чипсы?       Сириус сморщил нос и подмигнул:       — Ты угадала, котенок.       Она легко рассмеялась, схватила несколько галлеонов и направилась к стойке.       Совершенно забыв о том, что Лунатик прекрасно видит его лицо, Сириус позволил своему взгляду задержаться на изгибе ее задницы.       — Ты, должно быть, шутишь, Сириус, — простонал Ремус.       Сириус повернул голову и увидел, что Ремус зарылся лицом в свои руки.       — Что?       Ремус вскинул голову, его глаза на мгновение вспыхнули золотом, ноздри раздулись.       — Я чувствую твое гребаное влечение, мерзавец.       О… О блядь…       — Ерунда, Лунатик.       — Не «лунатикай» мне тут, Сириус. Она твоя гребаная студентка, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.       Сириус обвел паб безумным взглядом, убеждаясь, что их никто не подслушивает.       — Твою мать, не так громко, Ремус. Я же сказал тебе, что это ерунда. Я ничего не делаю.       — Ты смотришь на нее так же, как раньше смотрел на Марлен.       — Я не смотрю.       — Нет, ты смотришь.       — Оставь меня в покое, Ремус.       — Она лучшая подруга Гарри, ты мог бы быть ее отцом!       — Кто бы говорил! Посмотри на себя с моей кузиной! — огрызнулся Сириус.       — Ладно, возраст в сторону. Минерва сдерет с тебя шкуру живьем, если из этого что-то выйдет, пока вы оба в Хогвартсе.       — Этого не случится, потому что, повторюсь, ничего не происходит. Она не воспринимает меня так.       Он увидел, как Гермиона повернулась и направилась к ним с подносом, левитирующим перед ней. Поймав его взгляд, она усмехнулась.       Сириус оглянулся на Ремуса, вызывающе приподняв бровь:       — Видишь? Ничего.       Гермиона опустила сервировочный поднос на обшарпанный стол. Поставив перед Ремусом большой стакан воды, она повернулась, поставив перед Сириусом корзинку с чипсами и стакан Огдена. Наконец, она заняла свое место в кабинке рядом с ним, при этом ее колено случайно коснулось его колена. Даже от самого короткого прикосновения тепло разлилось по его телу, как будто он только что выпил всю порцию огневиски, отчего его вены загорелись. Он сглотнул.       — О нет, я забыла свой хлеб. Сейчас вернусь, — пробормотала она скорее себе и направилась к бару.       Сириус отпил из своего стакана, наслаждаясь вкусом алкоголя с ароматом корицы. Он перевел взгляд на Ремуса, чьи ноздри снова раздулись, пока он наблюдал, как Гермиона стоит у бара и разговаривает с Розмертой. Он снова перевел взгляд на Сириуса, зеленый цвет на мгновение сменился золотым.       — Ничего с ее стороны, чтоб меня, держу пари, что влечение, дорогой Бродяга, вполне взаимно; ты гребаный чертов идиот, — пробормотал он, закатывая глаза, прежде чем сделать большой глоток воды. — Лучше бы у меня осталась работа после того, как все пойдет наперекосяк.       Серые глаза впились в спину Гермионы, когда она прислонилась к барной стойке.       Слова Ремуса не должны были вызвать у него трепет.       Даже если она и находила его привлекательным, из этого вряд ли что-то могло получиться.       По логике вещей, ему нужно было держать ее в безопасности категории «только дружба».       Гермиона перекинула свои каштановые кудри через плечо, прежде чем взять багет из рук Розмерты.       Она не должна была его привлекать.       Она не должна была его возбуждать.       Но она это делала.