4. A Life of Poor Decisions | Жизнь, полная неудачных решений

      Сириус решил, что ненавидит преподавать у седьмого и восьмого курсов.       В частности, он ненавидел преподавать гриффиндорцам и слизеринцам, которые учились в одном классе.       Его презрение не имело ничего общего с тоном, который задал Блейз Забини в самый первый день.       — Итак, Бруствер приказывает Невыразимцам уничтожить Арку смерти, и внезапно вы восстаете из мертвых? — Темные глаза волшебника заблестели, оценивая его с того места, где он сидел рядом с Дафной Гринграсс. Его взгляд был сверхъестественным, напомнив Сириусу о его матери, Элоре Забини.       — Очевидно, я имел удовольствие быть первым человеком, прошедшим сквозь завесу; никто не знал, что произойдет, когда она будет разрушена.       — Так… вы просто появились из воздуха? — спросила белокурая ведьма, перебрасывая шелковистые пряди волос через свое стройное плечо.       Сириус закатил глаза.       — Нет, они просто разорвали связь вокруг завесы, и это освободило меня; я вывалился с другой стороны.       Гребаный Мерлин — каким же это было потрясением. Сириус был не в состоянии описать временной контекст или даже объяснить, где именно он находился за завесой. Когда он выпал из Арки, ему показалось, что его голова только что вынырнула из воды, и он впервые за несколько часов вдохнул воздух. Последнее, что он помнил, была попытка спасти Гарри, и поэтому он ожидал, что его снова бросят в бой, приготовившись еще раз сразиться с Беллатрисой. Сириус не знал, что был «мертв» в течение двух чертовых лет. Когда его ладони коснулись каменного пола, его встретила тишина — не свист проклятий, который он слышал в последний раз. Он открыл глаза и увидел пару черных ботинок из драконьей кожи, а когда Сириус поднял голову, его взгляд встретился с добрым лицом Кингсли Бруствера, чей глубокий тембр нарушил тишину комнаты, когда он заговорил.       — С возвращением, Сириус.       Нет, Сириус ненавидел преподавать в этом классе совсем по другой причине.       В самом конце комнаты приютилась Гермиона. Она яростно строчила, пока он преподавал, делая заметку за заметкой, как будто не она сама помогала ему конспектировать эту чертову лекцию. Она сидела за одним столом с одной из близняшек Патил (которых он никак не мог различить), ее стопки пергамента переваливались через край. Ее взгляд никогда не задерживался на нем слишком долго, когда он говорил, и нет, проблема была не в этом; во всяком случае отсутствие внимания к его персоне должно было помочь Сириусу сконцентрироваться на материале курса.       А вот то, как эта чертова ведьма вела свои записи — это и было его гребаной проблемой.       В изящных пальчиках было зажато сахарное перо из Сладкого королевства.       Ее неосознанность в своих действиях угрожала закоротить каждую связную мысль, проносившуюся в голове Сириуса. Гермиона с такой аккуратностью обсасывала перья, а затем с легким хлопком вытаскивала изо рта. Она медленно слизывала сахарную пудру, которая собиралась у нее на пальцах, смакуя каждую каплю кондитерского изделия. Ее глаза по-прежнему были прикованы к пергаменту, но он не мог не заметить, как часто высовывался ее влажный розовый язычок, чтобы собрать сладость, которая скапливалась на ее губах. Она останавливалась лишь на мгновение, по-видимому, задумавшись, прежде чем вернуться к облизыванию пера. Сириус чуть не застонал вслух, когда впервые увидел, как она берет конфету в свой декадентский рот. Он был уверен, что запнулся на полуслове, в то время как в его голове рождались фантазии о том, как она прячется под его столом с его членом во рту, а его руки путаются в ее каштановых кудрях. Его разум резко помутился; от видений Гермионы, слизывающей его сперму и слюну, а не сахар, со своих губ, у него чуть не подкосились колени.       Он повернулся обратно к доске, прежде чем кто-либо успел заметить значительную выпуклость, появившуюся у него на брюках.       Хуже всего то, что Гермиона и не подозревала о мучениях, которые она причиняла ему.       Утренние дрочки на воображаемые образы стали более частыми с тех пор, как Ремус проговорился, что, возможно, влечение действительно было взаимным. Но даже сладкая разрядка, вызванная его собственной рукой, не помогала умерить пламя влечения, когда Гермиона медленно вторгалась в его пространство. Их утренние встречи становились все более частыми, а еженедельные сеансы ассистентства затягивались до поздней ночи. Каждое утро они медленно прижимались друг к другу на его диване, пока тепло ее тела не проникало в его кости, как комфорт одеяла прохладным зимним утром. Пятничными вечерами они еще долго разговаривали после того, как прекращалось царапанье их перьев, под звуки музыки, которую она выбирала на вечер в качестве их единственного компаньона.       Это было опасно.       В эти вечера было легко забыть о своих ролях — о том, кем они были. В эти моменты они были просто вдвоем, разговаривая обо всем на свете. Именно тогда Сириус ловил себя на мысли о том, насколько правильным было проводить эти маленькие, ничего не значащие минуты с ведьмой. Гермиона заземляла его так, как он думал ему никогда не доведется испытать. Это было точно так же, как Лили заземлила Джеймса много лет назад; она быстро стала его единственной формой притяжения, привязывающей его к земле.       Вот почему его растущий магнетизм к ведьме должен прекратиться — нет, это необходимо было прекратить.       Возможно, именно отчаянное желание очистить свою палитру от ее аромата ванили, мягких улыбок и легкого смеха привело его к этому совершенно глупому выбору; но он всегда знал, что отчаянные времена требуют отчаянных мер. Теперь же, когда он взял свою поношенную кожаную куртку с кресла в своей гостиной, он жалел, что вообще позволил Горацию спросить об этом.       — Сириус! Сириус, мой мальчик!       Он обернулся и увидел пухлую фигуру Горация Слизнорта, следовавшего за ним к парадной лестнице после ужина несколько недель назад. Сливовая мантия мастера зелий развевалась за его спиной, когда он направлялся к Сириусу.       — Гораций, — быстро ответил он, кивая головой. Несмотря на доброжелательные отношения с этим человеком, на языке Сириуса все еще оставался горький привкус от общения с профессором в студенческие годы.       Он отчетливо помнил, как Слизнорт «собирал» студентов, которые, по его мнению, однажды смогут принести ему пользу. Он вспомнил, как тот посмотрел на Сириуса, когда Распределяющая шляпа завопила «ГРИФФИНДОР» всего через несколько мгновений после того, как ее надели ему на голову — как будто кто-то только что сообщил Горацию, что у него больше нет доступа к его любимым бархатным мантиям. Будучи первокурсником, Сириус не совсем понимал разочарование, появившееся на лице профессора, или полное пренебрежение к нему на Зельеварении, но когда появился Регулус, и его распределили в Слизерин, Сириус все понял. Регулус стал объектом заботы Горация. Как официальный наследник Благороднейшего и древнейшего семейства Блэков, Регулус нес обещание грядущего величия.       Гораций остановился перед Сириусом, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы. Из-под бархатной мантии волшебника выглядывали серебристый жилет в крапинку и шарф в тон. Сириусу пришлось опустить глаза, чтобы встретиться с профессором взглядом, и не могло быть большего контраста между этими двумя мужчинами, когда тот смотрел на него с презрением. Причина его расстройства не могла быть более очевидной; наряд Горация кричал о благородстве волшебников, в то время как Сириус представлял собой совершенно другую личность. Его большие руки были засунуты в передние карманы черных джинсов, и он даже не потрудился завязать шнурки на своих кожаных ботинках. Он направлялся в Хогсмид, чтобы встретиться с Ремусом за воскресной выпивкой, а не на чертов банкет.       — Я не буду задерживать тебя, но у меня есть предложение, которое может тебя заинтересовать, понимаешь? — Гораций подпрыгнул на пятках, и широкая улыбка озарила его лицо.       — Что же это? — нетерпеливо спросил Сириус, у него, честно говоря, не было времени на выходки этого человека, особенно сегодня.       — Ты вернулся уже несколько месяцев назад, и я до сих пор не видел, чтобы ты связывался с какими-либо ведьмами.       Какого хрена, ошарашенно подумал Сириус. Из всех возможных сценариев, которые могли сорваться с пухлых губ Слизнорта, этого он никак не ожидал.       — Это потому, что я и не связывался, — холодно ответил Сириус. После того, как его имя было очищено, а титулы восстановлены, в течение лета было несколько безымянных перепихонов с некоторыми магловскими женщинами, но это было до нее. Горация это не смутило, во всяком случае, зеленые глаза волшебника засверкали еще больше после его признания.       — У меня есть внучатая племянница примерно твоего возраста. Моя сестра Луиза вышла замуж за какого-то американского парня, и с тех пор ее семья проживает в Штатах. Хотя ее внучка Клара в настоящее время гостит в Лондоне. Она училась в Ильверморни, и я думаю, вы двое прекрасно поладите!       Неужели этот кретин всерьез пытается устроить мне свидание? Сириус задумчиво смотрел на Слизнорта, его рот слегка приоткрылся.       — Ну и что ты думаешь? — спросил он через мгновение, когда Сириус не смог заговорить.       Может быть, это к лучшему. Возможно, свидание с ведьмой, которая не была местной, не была студенткой и была его ровесницей, стало бы решением его дилеммы с Гермионой.       Так Сириус Блэк обнаружил, что проводит воскресный день напротив миниатюрной светловолосой ведьмы в «Трех метлах». Она была не в его вкусе, и все в Кларе Паркер кричало о покорности. Не то чтобы это было обязательно плохо, но покорные ведьмы никогда не привлекали его, и Сириус сразу понял, что совершил ошибку, согласившись на «свидание». Светло-русые волосы спадали ей на плечи, обрамляя худое лицо в форме сердечка. Цвет ее лица был ровного кремового оттенка, и он не мог не заметить отсутствие веснушек на ее коже. В ее ореховых глазах, когда она смотрела на него, читалось опасение. Честно говоря, ее внешность во многом напомнила ему Марлен Маккиннон, но ее характер был далек от огненной ведьмы из его юности. Она была фарфоровой, в то время как он был глиняным — грубым и необработанным. Однако она была одета по случаю: простое темно-синее платье, подчеркивающее ее небольшие изгибы, а Сириус, ну… он был одет как всегда: темные джинсы и выцветшая футболка с группой. Сегодня он выбрал одну из своих классических Pink Floyd, едва заметную из-под куртки. Она смотрела на черную кожанку так, словно это был василиск, готовый к нападению. По крайней мере, мои джинсы не порваны, подумал он, проводя рукой по своим длинным черным волосам, пока она продолжала нервно переминаться перед ним.       Откровенно говоря, их встреча была болезненной.       Клара коротко пожала ему руку, воспринимая его прикосновение так, словно его мозоли обожгли ее. Он поморщился, когда придержал для нее дверь, позволив ей проскользнуть мимо него в волне цветочного аромата. Аромат гардении, сопровождавший ее, был удушливым, и он закашлялся, страстно желая оказаться рядом с легким ароматом ванили Гермионы. Он подвел ее к маленькой кабинке у окна, которая была одновременно и уединенной, и хорошо просматриваемой; он мог сказать, что ей было некомфортно рядом с ним, и он не хотел портить ей вечер еще больше. Некоторое время они сидели в неловком молчании, его пальцы ритмично постукивали по столешнице, пока Сириус наконец не спросил, чего она хотела бы выпить.       — Хочешь чего-нибудь выпить?       — Мне стакан воды. Спасибо, Сириус.       Он не был уверен, чего ожидал, но обычная вода не казалась ему подходящим выбором напитка. Летними вечерами Гермиона выпивала с ним стакан Огдена, читая на заднем дворе Гриммо, и даже когда они встречались с Ремусом несколько недель назад, она не отказала себе в сливочном пиве. Но Сириус не стал давить на ведьму. Вместо этого он подошел к бару, чтобы принести ей воды и два стакана огневиски для себя.       Именно там она его и нашла.       Он почувствовал легкий толчок и, обернувшись, увидел широко улыбающуюся ему Гермиону.       — Рада видеть тебя здесь, Блэк.       Его взгляд скользнул вниз; даже в самом простом наряде она выглядела сногсшибательно. Темные джинсы облегали ее фигуру, и сегодня она надела бордовый джемпер, чтобы защититься от холода октябрьского воздуха. В ее глазах был блеск, игривость, которая угрожала поглотить. Мерлин, он хотел утонуть в них. В конце концов, они были цвета огневиски, и Сириус не мог удержаться от мысли, что на вкус она была такой же.       Он улыбнулся своей первой искренней улыбкой за день, прислонившись к барной стойке.       — Сегодня воскресенье, ты же знаешь, я всегда прихожу на фирменное блюдо Розмерты.       — Ремус здесь? — Она обернулась, сканируя растущую толпу в поисках их друга с песочными волосами.       Его желудок скрутило узлом.       — Нет, он не смог прийти сегодня. Я думаю, у них были планы с Андромедой. — Стыд пронизывал каждую клеточку его тела, когда он увидел, как вытянулось ее лицо.       Любопытство нахмурило ее брови, когда она посмотрела на него.       — Ты пришел один?       Мерлин, как же ему хотелось сказать «да», но он не мог солгать, особенно ей.       Слова слетели с его губ в спешке, обжигая язык с каждым произнесенным слогом и оставляя после себя пепел.       — Вообще-то я на свидании.       Его разум кричал ему отвести от нее взгляд, смотреть куда угодно, только не в ее глаза — но Сириус не мог. Как и каждый раз до этого, Гермиона пригвоздила его к месту интенсивностью своего взгляда. Стыд перерос в чувство вины, затопив его, когда он увидел, как приоткрылись ее губы, и боль промелькнула на ее лице, пока она обдумывала то, что он сказал. Сириуса парализовало, и он заметил, как смущение охватило ее, и розовый румянец распространился по ее шее, исчезая под воротником джемпера. Она была той, кто первым отвел взгляд, посмотрев на свои кроссовки. Сириус проглотил душившее его унижение, наблюдая, как Гермиона замыкается в себе.       — Гермиона? — робко спросил он. Его пальцы дрогнули, но он подавил желание протянуть руку и прикоснуться к ней.       Она подняла на него глаза, ее взгляд был настороженным. Она вытянула шею в поисках Розмерты, игнорируя свое имя, сорвавшееся с его губ. Его глаза задержались на ее шее, и он не упустил, как дернулось ее горло, когда она сглотнула. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, поскольку ни один из них, казалось, не знал, что сказать. Его разум стремительно работал, Сириус пытался придумать связную мысль, чтобы объяснить, что это свидание ничего не значит, что Клара для него никто, но как объяснить своему ассистенту и лучшей подруге крестника, что он предпочел бы провести воскресный обед с ней, а не с блондинкой, сидящей за столом в его кабинке? Он открыл было рот, чтобы заговорить, но Гермиона, словно почувствовав его надвигающееся неубедительное оправдание, заговорила сама.       — Мне пора идти. Невилл и Джин ждут меня. Я просто подошла поздороваться, и я это сделала. — Она сделала паузу. — Я надеюсь, ты повеселишься на своем свидании, Сириус. — Ее голос был напряженным, выше обычного, и прежде чем Сириус смог попрощаться, она ушла, оставив после себя запах нежной ванили.       Мерлин, какой пиздец, он внутренне застонал, ущипнув себя за переносицу. Розмерта поставила перед ним три стакана и бросила на него почти жалостливый взгляд.       Он решил отнести напитки обратно в кабинку, а не левитировать их, и заметил, что Клара настороженно наблюдала за ним, когда он приближался. Видела ли она это чертовски ужасное взаимодействие? Он осторожно поставил три стакана на стол и пододвинул к ней воду. Она приняла ее с благодарностью, улыбнувшись и обхватив стакан обеими руками. Он снял свою кожаную куртку, положил ее на скамейку, а затем занял свое место напротив нее. Глаза Клары пробежались по его татуировкам и задержались на двух стаканах Огдена. Он не мог заставить себя встретиться с ней взглядом, вместо этого он сосредоточил свое внимание на янтарной жидкости в бокале, думая о том, что она такого же оттенка, что и глаза Гермионы.       Молчание между ними отличалось от той напряженной встречи, которую он только что пережил с ведьмой с янтарными глазами. Это было неловко; было очевидно, что ни один из них не хотел здесь находиться. Их разговор был натянутым; никто из них не знал, что делать со своим телом, что говорить. Клара, по крайней мере, прилагала усилия, чтобы их жалкие попытки вести светскую беседу сработали, в то время как Сириус довольствовался тем, что сидел, пил и размышлял. Наконец ему удалось оторвать взгляд от своих уже пустых бокалов, но его внимание было как сломанный проигрыватель, у которого застряла игла, вынужденный бесконечно повторять одну и ту же песню. Он встречался взглядом с ореховыми глазами Клары, задерживал контакт на мгновение, а затем следил за посетителями оживленного паба, пока его взгляд не останавливался на кудрявой ведьме, сидящей за столиком со своими друзьями. Он задавался вопросом, могла ли она сказать, что его внимание было приковано к другой ведьме… ведьме, которая вообще не должна была привлекать его внимание, тем более, когда он сидит напротив другой на свидании.       Из своей кабинки он отчетливо видел ее. Подбородок Гермионы покоился на ладони, пока она слушала оживленную речь младшей Уизли. Ее губы слегка изогнулись, пока она слушала, но Сириус знал Гермиону; ее мысли были где-то далеко, и за ее улыбкой скрывалась боль. Боль пронзила его грудь от осознания этого. Он был причиной ее боли — не Рон гребаный Уизли, не Беллатриса и не чертов ночной кошмар — он причинил ей боль. Когда ее глаза переместились туда, где он сидел, он быстро отвел взгляд.       — Мой дядя очень хорошо отзывается о тебе, Сириус.       Мягкий голос Клары вернул его к происходящему. Несмотря на ее американский акцент, то, как она говорила и держалась, напомнило ему его кузину Нарциссу — чистокровную женщину, единственной целью которой было стать трофеем, используемым для размножения. Гнев подтачивал его решимость. Даже несмотря на знаки, которые кричали о том, что Сириус предпочел бы быть где угодно, только не здесь, она все равно пыталась устроить их «свидание».       Он стукнул пустым стаканом по столу.       — Я не знаю почему. Я был чертовой проблемой, когда был его студентом, и не могу представить, что в качестве коллеги я намного лучше. Может, ему нравится мой прикид?       Легкий смешок сорвался с ее губ, и Сириус вопросительно приподнял темную бровь.       — Я не могу себе представить, почему мой дорогой дядя захотел забрать тебя в коллекцию, когда ты одеваешься как… — Она подняла руку вверх и вниз в его направлении для выразительности. — Как будто ты только что приехал из магловского Лондона.       Сириус издал лающий смешок в ответ на ее проницательную оценку. Его вой привлек внимание Гермионы. Ее голова дернулась в сторону их кабинки всего на мимолетную секунду, но этого было достаточно, чтобы Сириус заметил, как опустились ее губы. Годрик, нет, она подумает, что я действительно веселюсь. Он раздраженно провел рукой по волосам, совершенно забыв о своем ответе на заявление Клары. Его челюсти сжались; ему нужно было найти способ закончить это дурацкое свидание, прежде чем он сможет сделать что-то еще, чтобы по-королевски просрать те отношения, которые у него сейчас были с Гермионой.       — Сириус?       Он промычал в ответ.       — Я знаю, ты не хочешь быть здесь, ну, со мной, — она сказала это так просто, как будто они обсуждали погоду.       Он усмехнулся:       — Что меня выдало?       — Я могу просто сказать… — Она оценивающе посмотрела на него — не так пронзительно, как Гермиона, но все равно этого было достаточно, чтобы заставить его затаить дыхание. — Я не уверена, что являюсь твоим типом ведьмы, и это нормально, мне не нужно этого знать. Откровенно говоря, ты тоже не совсем в моем вкусе. Намерения моего дяди в отношении нас были лишь средством достижения цели. Когда он предложил это свидание, его целью было завершить свою коллекцию «Семейства Блэк»; его не волновали наши желания, и я пришла сюда, зная об этом, просто чтобы успокоить его ворчание. — Клара улыбнулась своему заявлению, оно было искренним, и Сириус не мог не ответить ей тем же.       — Думаю, Гораций снова разочаруется во мне.       — Не может быть хуже, чем когда он узнал, что я попала в Пакваджи, а не в Рогатого змея, — заметила она, демонстративно закатив глаза.       Сириус издал еще один лающий смешок:       — Пиздец, что это за названия факультетов такие?       Она сморщила нос и пожала плечами:       — Американские, полагаю.       Хлопанье двери привлекло его внимание, и Сириус повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть Гермиону, выходящую из паба.       Улыбка, игравшая на его губах мгновение назад, исчезла, и он повернулся к Кларе, которая смотрела на него с грустным пониманием.       — Было приятно познакомиться с тобой, Сириус Блэк.       — Не стоит говорить того, чего не имеешь в виду, Клара Паркер.       — Нет, я верю, что могла бы быть твоим другом, но не возлюбленной, — поддразнила она, и Сириус улыбнулся ее шутке.       — Думаю, я мог бы сказать то же самое.       Вскоре после этого он расстался с Кларой, наблюдая, как она идет к ближайшей точке аппарации. Когда чудовищное свидание закончилось, его разум был свободен, и он задумался о том, какой ущерб причинил Гермионе. Рациональная часть его мозга утверждала, что, возможно, это к лучшему. Ему не следовало сближаться с ведьмой так, как это было летом, — возможно, некоторая дистанция между ними могла бы ослабить его жгучее влечение к ней, которое, похоже, не собиралось угасать в ближайшее время. Но ненависть к себе, вызванная тем, что именно он причинил ей боль, вытеснила все рациональные мысли.       — Розмерта? — позвал он, снова приближаясь к стойке.       — Да, Сириус? — спросила Розмерта, взмахнув волшебной палочкой и отправив грязные стаканы в мойку.       Он полез в карман и положил несколько галлеонов на столешницу.       — Бутылку твоего самого старого и лучшего Огдена, пожалуйста.

***

Боли нет, ты отдаляешься Далекий корабль дымит на горизонте Ты проходишь сквозь волны Твои губы шевелятся, но я не слышу, что ты говоришь Когда я был ребенком, у меня был жар Мои руки были легкими, как два воздушных шарика Сейчас я чувствую это снова Я не могу объяснить, да и ты не поймешь Я не тот, кем являюсь Я погрузился в приятное оцепенение

      Он прикончил половину бутылки Огдена 1963 года, которую купил у Розмерты, и теперь Сириус лежал, растянувшись на маленьком диванчике в своей гостиной, а вокруг него взрывалась «Стена» Pink Floyd, выпущенная в 1979 году. Все, о чем он мог думать, это о том, каким чертовым гребаным идиотом он был. Ремус сказал ему, что Гермиона находит его привлекательным; объяснил ему это простыми словами, и все же он согласился пойти на чертово свидание с Кларой в Хогсмид из всех возможных гребаных мест. Он сделал еще один большой глоток прямо из бутылки, и вкус корицы обжег ему горло. Это свидание определенно вошло в его коллекцию неудачных решений, которые он принимал на протяжении многих лет, наряду с его абсолютным увлечением юной ведьмой.

Боли нет, ты отдаляешься Далекий корабль дымит на горизонте Ты проходишь сквозь волны Твои губы шевелятся, но я не слышу, что ты говоришь Когда я был ребенком Я кое-что заметил Краем глаза Я повернулся, чтобы посмотреть, но все исчезло Сейчас я не могу понять, в чем было дело Ребенок вырос Сон развеялся Я погрузился в приятное оцепенение

      Он хотел оцепенеть; ему нужно было избавиться от наполненных болью глаз, которые врезались в его память. Сириус знал, что напиваться в воскресенье вечером тоже было неудачным решением, но меланхолия, пронизывавшая каждую клеточку его существа, не проявляла никаких признаков того, что в ближайшее время ослабит свою хватку, похожую на тиски.       Поэтому Сириус пил и курил, не заботясь о том, что его апартаменты пропахнут сигаретами.       Его разум помутился.       Он не мог разыскать Гермиону. Он не мог пойти к ней в общежитие и все объяснить. Она, вероятно, все равно не хотела, чтобы он это делал.       Поэтому он пил до тех пор, пока алкоголь не перестал обжигать, а зрение не затуманилось.

***

      После двух отрезвляющих зелий, за которыми последовало бодроперцовое, Сириус наконец-то почувствовал, что готов хотя бы начать день. Впервые с момента возвращения из-за завесы он пропустил утреннюю пробежку. После того, как он вырубился на своем маленьком диване, он проснулся с сильным похмельем и затекшей шеей. Несмотря на свое смятенное состояние, Сириус не мог заставить себя бегать или рисковать столкнуться с ожидающей его Гермионой в коридоре шестого этажа. Ему нужно было больше времени, чтобы справиться со своим затяжным стыдом и чувством вины, прежде чем снова остаться с ней наедине — конечно, если она захочет остаться с ним наедине. Так что вместо этого он провел утро, борясь с пульсирующей головной болью, сидя у открытого окна и покуривая.       В конце концов таймер, установленный на его палочке, зазвонил, возвещая о том, что пришло время первого урока за день. Он попытался успокоить свой разум, напомнив себе, что до встречи с ней еще несколько часов.       Он мог сделать это; он мог встретиться с ней лицом к лицу — по крайней мере, так он думал.       На его уроке Гермиона сидела на своем обычном месте рядом с Парвати и, как всегда, делала заметки, пока он рассказывал о продвинутых контрзаклинаниях. Если бы он не знал ее так хорошо, Сириус подумал бы, что она в порядке — даже идеально собрана. Ни одна деталь ее униформы не была неуместна, и она улыбалась, когда Парвати обращалась к ней. Но по мере того, как Сириус вел свой урок, его взгляд притягивался к ней, и именно в эти переломные моменты он видел ее насквозь. Сахарное перо, которым она всегда делала заметки, было зажато между ее тонкими пальцами нетронутым, ее глаза оставались прикованными к лежащему перед ней пергаменту, пока она писала, и не было никаких ободряющих улыбок, бросаемых в его сторону всякий раз, когда их взгляды встречались.       На самом деле, она вообще не смотрела на него.       Сириус пытался поймать ее взгляд во время ужина, но становилось все более и более очевидным, что Гермиона изо всех сил старается избегать его — он, по правде говоря, не мог ее винить. Он понимал ее логику; то, как он проводил время с Кларой, заставило бы любого поверить, что он ухаживает за светловолосой ведьмой. Его действия на выходных стали катализатором всего, что происходило между ними, и это не давало ему покоя.       Во вторник он проснулся раньше обычного для пробежки, остановившись на трех кругах вокруг Черного озера вместо обычного одного. Беспокойство подпитывало каждый его шаг — ему нужно было поговорить с Гермионой. Когда он возвращался в свои апартаменты, чтобы подготовиться к предстоящему дню, он не опускал глаз, надеясь наткнуться на нее по пути. С каждым часом тревога внутри Сириуса росла. Он привык к тому, что она заглядывала к нему в кабинет после обеда, чтобы узнать, как проходит его день, или напомнить ему о необходимости поесть. Часы казались тысячелетиями, и когда он пришел в Большой зал на ужин, он пытался скрыть, что часто поглядывает в ее сторону, когда она сидела с Невиллом и Джинни за гриффиндорским столом. Один раз она поймала его взгляд, нахмурив брови с выражением, которое он не совсем понял, прежде чем вернулась к своему разговору.       Среда наступила и прошла, и Сириус ни разу не встретил Гермиону. Он даже заглянул в Больничное крыло, чтобы убедиться, что она не заболела, после того как не увидел ее в Большом зале за ужином. Когда мадам Помфри поинтересовалась, что привело его к ней, он симулировал мигрень. Она отправила его в постель, снабдив маленькими пузырьками зелья Сна без сновидений и обезболивающего. Его симптомы не были полностью сфабрикованными, и он позволил своим ногам бесцельно нести его в свою комнату. Стук его ботинок по камню раздавался в тихом коридоре, как стук метронома. Его голова была полна помех, когда он двигался, соблазняемый обещанием сна без сновидений.       Сириус проснулся в четверг и решил, что собирается исправить то, что сломал с Гермионой. Он просто попросил бы ее остаться после урока, чтобы поговорить с ним, и если кто-нибудь спросит, то он ответит, что это связано с ее ассистентством. Его предлог на самом деле был обоснованным. Пятничные вечера они всегда проводили вместе. Вдвоем оценивали задания и планировали его занятия на следующую неделю, но самое главное, они разговаривали. Ему нужно было прояснить ситуацию с ней до этого. Ради Годрика, ему было 39 лет — ну, 37, если не считать двух лет, проведенных им за завесой. Он мог приблизиться к чертовой ведьме.

Нам не нужно никакого образования Нам не нужен контроль над мыслями Никакого мрачного сарказма в классе Учитель, оставь детей в покое

      «Another Brick In The Wall Pt. 2» Pink Floyd заполнила его кабинет. Он провел рукой по своим волосам цвета воронова крыла, ожидая, когда часы пробьют 14:00, и прямо перед тем, как минутная стрелка сдвинулась с места, он услышал болтовню класса снизу. Он схватил свои записи и волшебную палочку со стола и направился к лестнице за дверью. Когда его полный бури взгляд окинул комнату, он чуть не пропустил последнюю ступеньку.       Рядом с Парвати сидел Дин Томас.       Сириус быстро пришел в себя, поправляя свой черный жилет, который был надет поверх белого оксфорда. Он позволил своему взгляду скользнуть по комнате, пытаясь скрыть, что ищет ее фирменные каштановые кудри, пока шел к своему столу. У него перехватило дыхание, когда он наконец заметил ее.       В среднем ряду, подперев подбородок рукой, сидела Гермиона, и она была не одна. Ее нос сморщился, когда она улыбнулась, легко посмеиваясь над тем, что только что сказал Эдриан гребаный Пьюси.       Сириус попытался успокоить дыхание, попытался сдержать вспышку собственнического гнева, которая ослепила все рациональные мысли, проносящиеся в его голове. Дин хотел сидеть рядом с Парвати… вот и все. Хотя он знал, что это не так; это было ее ответом на Клару. Он сам виноват в этом.       Он провел весь урок, повторяя эти слова про себя, как мантру. Дин хотел сидеть рядом с Парвати… вот и все. Но он не мог перестать поглядывать туда, где сидела Гермиона, все чаще и чаще. Стулья Эдриана и Гермионы придвинулись ближе друг к другу, или его глаза сыграли с ним злую шутку? Он попытался сосредоточиться, попытался остановить круговорот мыслей, но его голос доносился до его ушей как монотонный гул. Если бы кто-нибудь спросил, чему Сириус учил сегодня, он ни черта не смог бы им ответить.       Когда часы пробили 15:00, он отпустил гриффиндорцев и слизеринцев. Он разложил свои бумаги по столу, пока студенты собирали свои вещи. Сириус время от времени переводил взгляд, наблюдая, как она готовится уйти; его вопрос о том, чтобы она осталась, вертелся у него на кончике языка. Она встала, повесив сумку на плечо, и подождала, пока Эдриан тоже встанет. Сириус мог признать, что он был красивым молодым человеком. Светлые волосы песочного оттенка свободно падали ему на лоб. У него был острый подбородок и мягкая улыбка, но в его карих глазах читался тот же холодный расчет, который Сириус привык ассоциировать со всеми слизеринцами. Он не доверял ему. Эдриан был высоким — слишком высоким — возвышался над ней своим телосложением охотника; он был совсем не в ее вкусе.       Он открыл было рот, чтобы заговорить; слова были прямо перед ним, но так же быстро, как сформировывались звуки, они исчезли. Ужас поселился в его сознании, когда он увидел, как Эдриан протянул руку и заправил кудряшку за ухо Гермионы, прежде чем вывести их из класса.       Гермиона ни разу не оглянулась, тяжелая дубовая дверь бесконечно долго закрывалась за ними.       Ощущение оцепенения распространилось по каждой косточке его тела, когда он уставился на закрытую дверь. Он провел значительную часть своей жизни в окружении дементоров. Он не понаслышке знал, каково это, когда из тебя высасывают радость и забирают воздух из легких, но боль, переполнявшая его сейчас, была хуже этого. Наблюдение за тем, как Эдриан прикасался к Гермионе таким интимным образом, сломало что-то глубоко внутри него, что он только недавно начал восстанавливать.       Несколько недель назад она спросила его, чего он заслуживает, и он ответил ей: «Возможно, счастья».       Теперь, когда Сириус плюхнулся в кожаное кресло за своим столом, он понял, что она постепенно стала для него источником счастья. Это было похоже на последнюю затяжку сигареты, только чтобы узнать, что она была твоей последней, или, может быть, это было больше похоже на прослушивание песни в первый раз, только чтобы понять, что ты никогда больше не испытаешь этого таким же образом? Было ли это разбитым сердцем? Возможно ли вообще оплакивать то, чего у тебя никогда не было? Он еще долго смотрел на дверь после того, как она ушла, желая, чтобы она вернулась, дала ему шанс все объяснить. Он провел рукой по своему лицу, чувствуя, как щетина царапает кожу, в то время как предыдущая мелодия звучала у него в голове.

Эй, учитель, оставь детей в покое В общем, это всего лишь еще один кирпич в стене В общем, ты всего лишь еще один кирпич в стене