7. The Calm After A Storm | Спокойствие после бури

      Сириусу было тяжело смотреть, как Гермиона исчезла из его класса прошлой ночью. Каждая импульсивная, иррациональная клеточка его тела хотела пойти за ней — завладеть ее губами еще хоть раз, потому что он, в конце концов, был эгоистичным человеком. Он хотел убедиться, что она поверила ему, когда он сказал ей, что ничего так сильно не желает, как целовать ее до потери сознания. Он видел сохранившееся сомнение, написанное на ее лице, когда она выходила из его кабинета, и ему отчаянно хотелось заставить ее забыть все колебания. Она принадлежала ему, а он — ей, и ему нужно было, чтобы она знала это без всяких сомнений. Честно говоря, это было чертовым безумием, потому что все, что касалось их совместного будущего, кричало о катастрофе. Начиная с разницы в возрасте и заканчивая отношениями между преподавателем и студентом — реально — они были обречены на трагедию. Но Сириус хотел этого, и Мерлин, он не мог вспомнить, когда в последний раз он хотел чего-то так сильно. Он страстно желал ее, и осознание того, что она отвечает ему взаимностью, оживляло все его собственнические чувства.       Но вместе с этими вновь обретенными чувствами пришло беспокойство.       Он беспокоился, что часы, проведенные порознь, заставят каждого из них переосмыслить все, что произошло. Но он знал, что ему, по крайней мере, нужно пространство, чтобы ясно мыслить, и учитывая, что один простой поцелуй превратил его в гребаную лужу, Сириус ни в малейшей степени не доверял себе рядом с ней. Особенно когда она была так одета. Вместо этого он подождал, убедившись, что она уже далеко, прежде чем наконец отправиться в свои покои.       Он шел медленно, не торопясь, засунув руки в карманы. Он на мгновение задумался, не отругает ли его Минерва за то, что он оставил свои обязанности смотрителя, но он не стал задерживаться на мысли о возможности ее гнева. Вместо этого Сириус позволил своим мыслям блуждать, сосредоточившись на воспоминаниях о том, как идеально ее губы прижимались к его губам — как восхитительно она ощущалась в его объятиях. Он даже не потрудился сделать выговор Пивзу, который швырял тухлые яйца в ряды рыцарей в коридоре третьего этажа. Его мысли были где-то далеко, он заново переживал ощущение ее руки, скользящей по его груди, и фантазировал о том, какой могла бы быть Гермиона на вкус, если бы он воспользовался шансом. Сириус продолжал игнорировать полтергейста, сосредоточившись на последнем отрезке до его апартаментов на шестом этаже, отчаянно нуждаясь в стакане Огдена перед сном.

***

      Стакан огневиски мало помог ему уснуть. Вместо этого Сириус обнаружил, что ворочается с боку на бок, гадая, чем закончится его разговор с Гермионой. После беспокойного сна он встал пораньше, чтобы совершить пробежку. Изнеможение пробирало его до костей, пока он бежал, а холодный ноябрьский воздух обжигал легкие, но Сириус все равно продвигался вперед, отталкиваясь ногами от земли. К третьему кругу в его голове все еще царил сумбур, и он был в отчаянии. Сириус перебрался в Запретный лес, и превратился в Бродягу, в поисках передышки, которую он находил только в своей анимагической форме. Как правило, ему нравилась простота, которая сопутствовала тому, что он был большой собакой. Он мог абстрагироваться от окружающего мира и сосредоточиться на своих более первобытных наклонностях — бродяжничестве или охоте. Однако это превращение было другим. Когда он пробирался через лес по заросшей тропинке, которую когда-то так хорошо знал, что-то было не так. Его магия пульсировала под шерстью, притягивая его обратно в замок — побуждая искать ее. Бродяга вошел во вкус и теперь требовал большего.       С тяжелым «Блядь» Сириус перекинулся, проводя обеими руками по лицу. Он был совершенно один в лесу и мог слышать отдаленный шорох движущихся существ. Он оглядел поляну, на которой оказался. Большие клены, окружавшие его, навевали на него ностальгию. На стволе одного конкретного дерева все еще виднелись следы царапин, и Сириус не мог не улыбнуться при воспоминании об этом. Они вчетвером обнаружили эту поляну во время одной из своих вылазок с Лунатиком в полнолуние. Питер не решался заходить слишком далеко в лес, но Джеймс — всегда такой гриффиндорец — подтолкнул их поглубже. Сириус почувствовал связь, когда Ремус обнаружил круглую рощу. Он был уверен, что ей пользовались кентавры или какие-то другие магические существа, потому что в ней была сила, которую он никогда раньше не ощущал. Она была чистой, и это было единственное слово, которым Сириус мог описать ее. Он вырос в окружении темной магии, и испытать что-то настолько незапятнанное было грандиозно.       Территория была окружена самыми большими кленами, которые он когда–либо видел, — идеально расположенными таким образом, что, если встать в центре, все равно можно было беспрепятственно видеть небо. Трава была самого насыщенного зеленого цвета, мягкой и сочной независимо от времени года. Как будто сам Мерлин создал этот оазис. Ночами, когда мародеры оказывались в роще, каждый из них погружался в сон, пока небо из темно-синего не становилось розовым. Сириус беспокоился, что Ремус не сможет отдохнуть из-за высокой луны, так отчетливо видневшейся над ними, но он ошибался. Будучи Бродягой, Сириус ложился, укладывая морду на свои большие передние лапы, и прижимался спиной к одному из деревьев. Он смотрел, как Лунатик сидел лицом к небу, наблюдая за луной. Тогда все было по-другому; Ремус не был в состоянии постоянной борьбы или танца с объектом в небе. Нет — Лунатик и Ремус были единым целым — смотрели на ночное небо с пониманием, которое Сириус не мог до конца постичь.       После того, как Сириус впервые увидел обмен между оборотнем и луной, он поинтересовался об этом взаимодействии. Ремус просто пожал плечами, когда все четверо возвращались в замок, заявив, что впервые за все время они не были врагами друг для друга. Он надавил на Ремуса, требуя большего, но его друг не смог объяснить это ощущение подробнее.       Ремус… Блядь.       Несколько недель назад он не стал отчитывать его за очевидное влечение к Гермионе, но и не поощрял этого. Сириусу, в конце концов, придется рассказать ему, и часть его беспокоилась о том, как Ремус отреагирует на это. Он уже знал, что свидание Сириуса с Кларой прошло неудачно, но в письме Сириус опустил, что единственная причина, по которой он вообще пошел на это, заключалась в том, чтобы попытаться избавиться от своих растущих чувств к Гермионе.       Он пнул носком кроссовки землю и бросил Темпус. Было всего десять, а встреча с Гермионой была назначена только после обеда. Сириус оглядел рощу, снова превращаясь в Бродягу. Он быстро нашел «свое дерево» рядом с тем, на котором были метки Сохатого. Он направился к нему, чтобы прилечь перед ним, решив, что будет лучше провести несколько лишних минут наедине со своими мыслями; Сириус обнаружил, что потерялся, балансируя между настоящим и воспоминаниями.

***

      Он расхаживал.       Сириус Блэк был кем угодно, но не любителем ходьбы.       За свою жизнь он сталкивался со многими раздражителями и тревогами, хотя и не всегда самым здоровым образом. Но за эти годы Сириус научился никогда не сдерживать свою энергию и разочарования; скорее, он встречал любые обстоятельства, которые выпадали на его долю, с безрассудной смелостью, которая стала его отличительной чертой.       Даже в Азкабане Сириус не расхаживал по своей камере.       Он знал, что Гермиона любила расхаживать; это была ее маленькая привычка, которую он находил милой. Он наблюдал за тем, как она двигается, прокручивая в голове новую информацию, пока та не встанет на место, и тут же переходит к следующему вопросу.       Но Сириус?       Нет.       Для него ходьба мало помогала разобраться в беспорядке, царившем в его голове. Вот почему он любил бегать. Когда он бежал, он двигался вперед, способный противостоять каждой возникающей мысли. Но ходьба? Расхаживание взад и вперед только душило его, показывая, насколько тесным было его окружение — насколько он был ограничен одним местом.       И все же он был здесь — расхаживал.       В роще он потерял счет времени и вернулся в замок почти в полдень. Он почти бежал до своих комнат, чтобы принять душ перед запланированной встречей с Гермионой в своем кабинете. Он быстро переоделся в удобную одежду, темные джинсы и свою любимую футболку The Rolling Stones с их тура 1981 года. Несмотря на то, что она была его любимой, она была далеко не в идеальном состоянии. Зеленый дракон, поднимающийся над синим стадионом, облупился, а черные рукава выцвели — свидетельство многолетнего хранения. Не то чтобы Сириус не хотел хорошо выглядеть для нее; просто он хотел, чтобы Гермиона узнала его, и что могло быть лучше для нее, чем увидеть его таким, какой он есть — изношенным. Он хотел, чтобы она знала и понимала, что значит быть с ним, и хорошее, и плохое.       Лили как-то сказала ему, что труднее всего обнажить свои личные страхи, и он солгал бы, если бы попытался отрицать, что его не пугает то, как пройдет этот разговор с Гермионой. Сириус даже подумывал о том, чтобы выпить немного огневиски, чтобы успокоить нервы, прежде чем покинуть свою комнату, но передумал, решив вместо этого покурить. Он хотел быть в ясном уме, когда увидит ее. Они были на краю чего-то грандиозного — чего-то значимого — чего-то настоящего, и мысль о том, что он может потерять это, потерять ее, приводила его в ужас. Что, если он скажет что-то не то? Что, если он случайно оттолкнет ее? Или еще хуже — что, если она передумает?       Он подумывал о том, чтобы поставить пластинку, чтобы отвлечься во время ходьбы, но он не хотел, чтобы что-то отвлекало его, когда она придет. Когда они были наедине, у них была склонность растворяться в музыке; это было одной из вещей, которые он ценил в ней больше всего. Он ловил себя на том, что очарован, наблюдая, как она мягко покачивается, тихо напевая себе под нос, пока работает над проверкой заданий.       Но сегодня? Ему не нужно отвлекаться.       Он находился спиной к двери, когда услышал ее голос.       — Не знала, что ты любишь расхаживать.       Или все получится, или не получится ничего, подумал он на долгом выдохе.       Сириус обернулся; Гермиона стояла в дверях, слегка постукивая пальцами по косяку. Она собрала волосы в высокий хвост на голове, и несколько выбившихся кудряшек обрамляли ее тонкое лицо. Ему было приятно видеть, что она выглядела отдохнувшей, даже если в ее янтарных глазах и была легкая неуверенность.       Губы Сириуса изогнулись.       — Полагаю, эту дурную привычку я перенял у тебя.       Она усмехнулась, и его плечи расслабились. Мы можем это сделать…       Гермиона нерешительно вошла в его кабинет, направляясь к его коллекции пластинок, как делала много раз до этого. Она держала руки скрещенными, впиваясь пальцами в темно-синий хлопок своего джемпера, пока просматривала. Было ясно, что она нервничала. Облегчение охватило его, немного рассеяв тревогу, которая укоренилась в его груди, когда он обнаружил, что не одинок в своем беспокойстве.       — Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты остановил Эдриана прошлой ночью.       Пламя гнева вспыхнуло в его сознании при упоминании имени мальчишки, но Сириус отогнал его.       — Конечно, он полностью перешел все границы. — Он сделал паузу, решив попытаться разрядить тяжелое настроение. — Я полагаю, это означает, что вы с Парвати снова будете сидеть вместе?       Гермиона оглянулась через плечо, ее кудри подпрыгнули от движения.       — Ха-ха.       Сириус ухмыльнулся.       Тишина снова повисла над ними, она была осязаемой, такой, что угрожала задушить, если ее не нарушить.       Сириус прочистил горло.       — Гермиона?       Она повернулась, та же неуверенность, которая была в ее глазах, когда она вошла в его кабинет, отразилась на ее лице. Ее лоб был нахмурен, и ему ничего так не хотелось, как протянуть руку и разгладить складку.       Он наблюдал, как она вздохнула, пробираясь мимо него, чтобы сесть на маленький диванчик. Сцепив руки, она уперлась локтями в колени и посмотрела на него снизу вверх. Ее голос был напряженным, почти болезненным, когда она заговорила.       — Я знаю, ты сказал, что не отказываешься, но я не могу представить, что ты… — Она замолчала, отводя глаза, и прикусила нижнюю губу. — Хочешь того же, что и я.       Гермиона спрятала лицо в ладонях, запутавшись пальцами в непослушных кудрях. Что такого сделал Рон гребаный Уизли, что она стала такой неуверенной в себе? Чего она могла хотеть, что заставляло ее почему-то сомневаться в том, что он хочет того же? Сириус подошел и присел перед ней на корточки. Он потянулся, нежно обхватив рукой ее запястье, чтобы оторвать ее ладони от ее лица. Плавным движением он переплел их пальцы. Мягкая кожа под его мозолистой рукой напомнила ему, насколько они разные. Точно так же, как веснушки на костяшках ее пальцев отличались от выбитых цифр «1975» на его собственных. Они были разными, и все же они подходили друг другу. Казалось, что ее рука была создана для того, чтобы лежать в его гораздо более крупной руке, а их пальцы идеально соприкасались. Он провел пальцем по ее большому пальцу, и его охватило удовлетворение.       Он был создан для этого.       Он был создан, чтобы обнимать и лелеять ее.       Казалось, что в течение многих лет он был не чем иным, как бушующим ураганом, подпитываемым жестокостью и несправедливостью, которые не знали границ, и все же, когда он смотрел на их соединенные руки, он не мог не подумать, что, возможно, это и есть спокойствие после бури.       — И чего же ты хочешь, Гермиона? — спросил он, надеясь, что его голос звучит спокойнее, чем он был на самом деле. Мысль о том, каким будет ее ответ, наполнила его предвкушением. Он понимал, что, ответив на вопрос первой, она, вероятно, почувствует себя неловко, но он знал, что для того, чтобы это сработало, между ними должна быть четкая коммуникация, и, независимо от его желаний, Сириус не будет давить на нее. Их ситуация была, мягко говоря, нестандартной, и он не собирался ни во что ввязываться без абсолютного понимания.       — Тебя, — выдохнула она, ее голос был почти жалобным.       Легкая усмешка расплылась по его лицу.       — Я уже у тебя есть, котенок.       Она фыркнула, закатив глаза, но за ее действиями не было никакой резкости.       — Я хочу чего-то большего, чем просто дружба с крестным отцом моего лучшего друга. — Ее щеки вспыхнули от этого признания, но она продолжила. — Я узнала тебя, Сириус, и я хочу узнать еще больше. Половину времени ты сводишь меня с ума, но ты бросаешь мне вызов не только в интеллектуальном плане. Ты заставляешь меня сомневаться в том, в чем я всегда была так уверена, и ты никогда не принимаешь мой гнев близко к сердцу. Мне весело, когда я с тобой, Сириус, и, учитывая все, через что мы прошли, я думаю, что счастье — это то, чего мы оба заслуживаем.       Он был уверен, что забыл, как дышать.       Грудь Сириуса болезненно сжалась, пока Гермиона обдумывала свои слова, и теперь она выжидающе смотрела на него, ее щеки становились все краснее с каждой секундой. Ему было трудно поверить, что эта ведьма — эта красивая, великолепная, добрая ведьма — могла хотеть от него всего этого, но, тем не менее, она утверждала, что хотела.       — Я знаю, ты, наверное, думаешь, что я веду себя по-детски, что я всего лишь глупая школьница, которая влю…       Он придвинулся и захватил ее губы своими. Гермиона удивленно пискнула, и Сириус позволил то, в чем отказывал себе накануне. Его язык искал опору во влажном тепле ее рта, и Сириус не смог сдержать одобрительного рычания, которое отозвалось в его груди, когда Гермиона толкнула свой язык навстречу его языку. Он неделями гадал, будет ли она на вкус как огневиски, но это было нечто гораздо большее. На вкус она была как сахарные перья, сладкая и чистая; Сириус был уверен, что мог опьянеть от одного ее вкуса. Он мечтал о том, каково это — поцеловать ее, поцеловать по-настоящему, и теперь, когда их языки сплелись, а его руки обхватили ее лицо, Сириус понял, что ее вкус вызывает гораздо более сильное привыкание, чем стакан винтажного Огдена. Она была потрясающей — чистейшая магия.       Тонкие пальцы запутались в его волосах, притягивая его еще ближе к себе. Гермиона брала столько же, сколько и отдавала, и от этого у него по спине пробежал приятный холодок. Он прикусил ее нижнюю губу, вырывая всхлип из ее горла, и его охватил восторг от этого звука. Он жадно проглотил его, растворяясь в ощущении ее тела. Сириус хотел выяснить, какие еще всхлипы он мог бы из нее вытянуть — ему нужно было знать, как она звучит, разваливаясь на части в его руках. Не сейчас, быстро напомнил он себе, когда тепло разлилось по его коже и венам. Каждое движение их языков раздувало пламя, грозившее поглотить его; ее прикосновение было сильнее Адского пламени, сжигая его изнутри. Сириус был пьян ею — его магия пела симфонию нот, которую только она могла дирижировать. В глубине души он знал, что эта ведьма станет либо его проклятием, либо спасением, и с каждой новой лаской он молился о последнем.       Сириус отстранился, проводя подушечками больших пальцев по ее щекам, когда знакомый жар начал разливаться по его позвоночнику. Натянувшиеся джинсы быстро напомнили ему, что ему нужно сбавить обороты — сильно сбавить. Он прижался лбом к ее лбу, вдыхая ванильный аромат ее шампуня, когда у каждого из них перехватило дыхание.       — Сириус.       Его имя слетело с ее губ шепотом, но нельзя было не заметить несомненного облегчения, прозвучавшего в ее голосе, когда она произнесла его имя. Он встал, слегка потянувшись, и занял свое место рядом с ней на маленьком диванчике. Обняв ее за плечи, он притянул ее к себе, накручивая прядь волос на палец.       — Я не могу точно сказать, когда именно, но где-то летом мои чувства к тебе изменились. — Он улыбнулся, вспомнив их многочисленные ночные беседы на заднем дворике на площади Гриммо. — Возможно, это был тот вечер, когда я вернулся домой и обнаружил тебя в окружении винила, подпевающую Fleetwood Mac.       Она усмехнулась, но Сириус продолжил.       — Несмотря на все, через что тебе пришлось пройти, ты по-прежнему остаешься ярким маяком. Может, я и назван в честь звезды, но на самом деле сияешь ты, Гермиона. — Он почувствовал, как ее дыхание сбилось у него на груди, и Сириус улыбнулся, запечатлев поцелуй на ее виске. — Я хотел сопротивляться тебе, правда, я сопротивлялся, но я не мог не флиртовать с тобой. Ты великолепна, Гермиона, ты должна была понять, что я заинтересован в тебе романтическом смысле.       — Я думала, что просто вижу то, что хочу видеть, или что ты просто был собой.       — Ни в коем случае, любимая. Неделями я корил себя; я пытался убедить себя, что мое растущее влечение к тебе — это неправильно, что я слишком стар — слишком сломлен. Но потом я позволил Лунатику уговорить меня на это нелепое дело с преподаванием, и ты стала моим ассистентом. Я узнал тебя, Гермиона. Я узнал тебя не только как лучшую подругу Гарри и Рона, и мне нравится то, что я нашел.       Гермиона снова потянулась к его руке, прослеживая контур чернил на костяшках его пальцев, и он услышал, как она тихо пробормотала «спасибо» себе под нос. Это была та часть разговора, которой он боялся — то, что разъедало его сознание, пока он ворочался большую часть ночи.       — Ты умная, котенок, и должна знать, что нам придется действовать очень осторожно, по крайней мере, до конца нашего пребывания в Хогвартсе. Несмотря на то, что ты уже совершеннолетняя, в нашей ситуации все это неуместно. — Он на мгновение замолчал, тщательно обдумывая свои следующие слова. Он упомянул о том, что будет после Хогвартса, предполагая, что они все еще будут вместе через несколько месяцев? Не слишком ли это самонадеянно с его стороны? Но Сириус не позволил бы Гермионе думать, что он стыдится ее. Решив перестраховаться, он продолжил: — Мы должны быть осторожны; пусть это останется только между нами, пока мы не сможем быть более открытыми.       Гермиона приподнялась в его объятиях, чтобы посмотреть на него, янтарные глаза блуждали по его лицу в поисках чего-то — Сириус не знал чего. Наконец, она заговорила:       — Никто не должен знать.       Сириус кивнул.       — Я не хочу сделать что-либо, что поставило бы под угрозу эту работу для Ремуса. Он доверил ее мне, и я не предам его доверия.       — Я бы не сделала ничего, что могло бы навредить ему или его семье, ты ведь знаешь это, верно, Сириус?       Он наклонился вперед, запечатлев поцелуй на ее лбу.       — Да, но мне нужно, чтобы ты это помнила. Я не могу водить тебя на свидания, я не могу держать тебя за руку в коридоре, по крайней мере, пока. Но позволь мне заверить тебя, котенок, что я намерен сделать это сразу, как только появится возможность.       Гермиона полностью повернулась к нему, положив ладони ему на лицо.       — Я не рассчитываю на это, Сириус. Я даже не рассчитываю на то, что мы сможем проводить больше времени наедине.       Каждое прикосновение кончиков ее пальцев к его подбородку заставляло его кожу пылать. Он застонал от ее прикосновения, и ему потребовалось все его самообладание, чтобы не завладеть ее губами в очередном опьяняющем поцелуе. Ее глаза встретились с его, наполненные блеском, которого он жаждал.       — Я просто хочу иметь возможность прикасаться к тебе, показывать тебе свою привязанность, когда мы одни. Я больше не хочу скрывать свои чувства к тебе.       Он не смог устоять, наклонился вперед и запечатлел поцелуй на ее губах. Этот поцелуй был мягче, интимнее, чем тот, что был несколько минут назад. Казалось, Сириус пытался передать глубину своих чувств к ней одними прикосновениями. Ей нужно было знать, что он чувствует к ней — даже если ему не хватало слов.       — Это безумие, — выдохнула Гермиона, легко рассмеявшись и отстраняясь. Она протянула руку, убирая волосы, выбившиеся из его пучка, с его глаз.       — Так не пойдет, котенок. — Сириус цокнул языком, наклоняясь вперед, чтобы усадить Гермиону к себе на колени. Он обнял ее за талию, позволяя большим пальцам выводить круги на ее бедрах. Сириус наклонился ближе, шепча ей на ухо. — Я хочу, чтобы ты снова начала рассказывать мне, каким замечательным ты меня считаешь, и какой привлекательной я заставляю тебя чувствовать себя.       Гермиона игриво хлопнула его по груди.       — Только если я выберу сегодняшнюю пластинку, Блэк.       — Тогда какую мелодию мы выберем, любимая?       Она легонько постучала пальцем по подбородку, прежде чем ее взгляд метнулся к его потрепанной футболке. Она ухмыльнулась, зажимая ткань между пальцами.       — Я полагаю, у тебя есть «Tattoo You»?       — О… котенок… — промурлыкал он, — ты действительно хочешь «Завести меня»?       Смех Гермионы эхом разнесся вокруг него, когда он перевернул их на диване. Она потянулась рукой вверх с того места, где была зажата под ним, и провела пальцами по его шее.       — Больше, чем ты думаешь, — пробормотала она, но затем ее глаза встретились с его глазами в порочном восторге, — то есть… если ты сможешь угнаться за мной, старик.       — Ах ты, маленькая ведьма…