Изломанные

Хисока проснулся от настойчивого тычка в щеку. — Эй. Вставай! — шепнула Кали, продолжая тыкать его. Он улыбнулся сквозь сон, перекатился на другой бок, спрятавшись от её руки, и лениво приоткрыл один глаз. В полумраке комнаты светился бледный циферблат. — Пять утра… Мир ещё не проснулся, а ты уже пытаешься меня выставить? Кали стояла у окна — уже одетая, собранная. Она резко дёрнула шторы, и рассветный свет хлынул в комнату. — Ко мне в шесть приходят слуги. Тебе нужно поскорее пробраться к себе незамеченным, — Она не обернулась, голос её был спокойным. Хисока потянулся, сладко зевая, и, не вставая, пробормотал с лёгкой обидой: — Ну разве так обращаются со своим спасителем? Мне полагается хотя бы чашка кофе… Или поцелуй. Кали метнула на него взгляд через плечо. Розовые растрёпанные волосы, легкие тени под глазами, и все равно, выглядел он так, будто сошёл с обложки журнала. Красииииивый…но! Не время. Сейчас у нее были дела поважнее.  Она подошла к столу и принялась перебирать бумаги. Морщинка на лбу уже успела появиться. Пальцы пробегали по строчкам, а глаза, обычно живые, теперь были напряжённо сосредоточены. Он смотрел на неё молча, ловя каждый её жест. Лицо её стало задумчивым, собранным, отрешённым. — Если позволишь напомнить… — лениво протянул он, — вчера я героически пожертвовал ванной ради благородной миссии — охранял твой сон. Думаю, заслужил утренний душ. Кали не отрывая взгляда от бумаг, кивнула. И облокотилась на край стола. Он хотел еще немного задержаться. И почему ему так нравилось проводить с ней время? Может в ней жила непредсказуемость? А он жил ради неё. Ради неожиданностей, риска и удовольствия.  Да и ему не скучно. Пока она здесь…

***

Облака пара медленно выползали в комнату. Хисока вышел, вытирая мокрые волосы полотенцем. Тело его блестело от влаги, и полотенце небрежно обвивало бёдра. Он знал, как выглядел сейчас. И пользовался этим знанием без тени стеснения. Кали сидела за столом, спина ровная. Ни одного взгляда. Ни одного движения, чтобы отметить его присутствие. А как только заговорит обязательно произнесет: «Вчера — это ошибка, неправильно!» и все в таком духе. Теперь же всё вернулось на места, — наблюдал он за ней, улыбаясь уголком губ. От огня близости — только пепел.  Но Хисока умел возвращать пламя. Особенно если это было весело. У него ещё оставалось… секретное оружие. — Хм… полотенце что-то мокрое, — заметил он вслух, и невинно сбросил его на кровать. Он остался стоять посреди комнаты нагим — открытый, дерзкий, живой вызов её спокойствию. — Каааа-лиии, — протянул он, почти мурлыча. — Передашь мне одежду? Кали встала, не отрывая взгляда от свитка. Ощупью нашла его вещи на кровати и, не глядя, бросила их в его сторону. Ткань мягко шлёпнулась на пол рядом с ним. — Благодарю, — процедил он сквозь зубы, подбирая одежду с лёгким раздражением. Он одевался медленно, с почти намеренным вызовом, а сам всё смотрел на неё — как она читает, как шевелятся её губы, как в напряжении дрожат тонкие пальцы. Чтож, — бросил он на неё последний, тягучий взгляд, в котором кипело разочарование, досада, и уязвлённая гордость. Больше ему здесь делать нечего. — Не скучай без меня, — холодно бросил он, и дверь за его спиной мягко щёлкнула.

***

У причала уже стоял корабль, готовый к отплытию. На борту суетились матросы, складывали сундуки и проверяли паруса.  Гон, Киллуа, Бискит, Леорио и Хисока — уже ждали около корабля. Они переговаривались, но в беседе не было легкости.  Им передали подписанный королем договор и короткую записку от Кали.  “Ваш корабль готовят к отплытию. Он сопроводит вас до следующего судна. Возвращение прежним маршрутом невозможно — в тех водах неспокойно.” Сухо. Официально. Как и подобает королеве. Все поняли. Это была вежливая просьба уехать. Как можно быстрее. Киллуа не скрывал раздражения. Он стоял, опершись на борт, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел в сторону замка. Ему было обидно. Ещё вчера он дрался за неё. А она так и не появилась. Не сказала ни слова благодарности. Даже Гон выглядел понуро, и это уже было показателем. Из всех только Хисока, кажется, был в хорошем настроении. Или, как минимум, не в плохом. Он наблюдал за происходящим в своей обычной манере — чуть со стороны. Принимая в делах Кали, однако самое близкое участие, о чем никто и не догадывался.  Никто не знал, появится ли Кали попрощаться.  Время отплытия приближалось. Волны лениво обволакивали борт корабля, канаты натянули. И все было готово к отправлению.  И тогда… Кали появилась на причале. Она бежала к ним в обычной одежде, ветер трепал её волосы. Добежав, она резко остановилась перед ним, хватая ртом воздух.  — Спасибо за всё, — переводя дыхание сказала она. Без даже «здравствуйте».  — А ты? Поплывешь с нами? — спросил Гон, голос его был полон надежды, почти детской. Он всё ещё хотел верить, что она поедет с ними. Кали сглотнула. Секунда. Другая. И: — Я останусь, — выдохнула. — Нужно закончить дела. Леорио нахмурился: — Уверена? Она кивнула, и этот кивок был резче, чем нужно. Хисока стоял чуть поодаль, как всегда не сводя с неё взгляда. А она, как всегда, не смотрела в его сторону. — Берегите себя, — бросила она на прощание и не дождавшись ответа, побежала обратно к замку.  Наступило молчание. Напряжение ощущалось физически.  И тогда Бискит, сложив руки на груди, произнесла негромко: — А вы что думали? Что у королев нет обязанностей? Голос её был ровным, чуть сухим, но не злым. Она посмотрела на Киллуа, потом на Гона — твёрдо, почти с материнской строгостью. — Её время принадлежит народу. Не вам, не мне, и никому из нас. Вот так — дружить с королевами. Иногда они исчезают, потому что у них есть обязанности и много людей от них зависит. Если вы не готовы это принять, то лучше не дружить с человеком.  Она отвернулась к морю. Они стояли молча. Каждый — со своими мыслями. Однако Гон и Киллуа неуверенно переглянулись.  Они отплыли утром, а к полудню корабль уже причалил к границе другого государства. Там, в небольшом портовом городке, они ждали новую переправу. Новый корабль был меньше и грубее. Мачты скрипели, трюмы пахли сыростью. Когда они поднялись на палубу нового судна, капитан стоял у штурвала, лениво покуривая трубку. Ветер рвал его пиджак, дым растекался в воздухе сизыми кольцами. Их прежний корабль, не задерживаясь ни на минуту, уже отплывал обратно.  Капитан, облокотившись на бочку, и смотря на уплывающий корабль хмыкнул в усы: — Готовятся… Никто не придал этому значения. — Можно побыстрее? — нетерпеливо бросил Леорио. Капитан прищурился: — Не волнуйтесь. Доберемся быстро. — Быстро? — нахмурился Леорио. Капитан усмехнулся: — Конечно! Сейчас-то тут никто не поплывёт. Границы закрыты. Вам ещё повезло, что успели выбраться. Киллуа, стоя у поручня, резко поднял голову. Пальцы его сжали дерево перил. — Почему границы закрыли? Штурман, что возился с канатами, обернулся и фыркнул: — Как почему… Война же началась. Гон шагнул ближе: — Какая война? Но Киллуа перебил его: — С кем? Штурман махнул рукой небрежно: — С Каро. Откуда вы только что прибыли. Ранее С утра всё было тихо. До письма. Теперь же Кали стояла у окна, бледная, с мятой бумагой в руках. «Королевству Каро объявлена война. Враг двинулся с юга. Вы обязаны принять меры незамедлительно». Она закрыла глаза. Сделала вдох. Выдох. Хисока еще спал.  Она разбудила слугу и велела подготовить порт. Хантеры должны покинуть Каро как можно скорее. Ещё пару часов — и будет поздно. Как только за Хисокой захлопнулась дверь, Кали будто сорвалась с цепи. Она тут же подняла всех слуг и теперь металась по покоям, раздавая приказы, собирая бумаги в дрожащие руки, перечеркивая и пересматривая списки. На столе среди чернильниц и печатей уже лежал свиток с гербом Каро, от которого пахло свежей краской. Письмо она перечитала. Потом ещё раз. Перепроверила каждый знак. Ошибки быть не могло. Им действительно объявили войну.  Теперь она готовила королевство. Но среди всех дел у неё была особенная задача — скрытно избавиться от Хантеров. Ведь если они узнают о войне, никто не уйдет. Они останутся сражаться. Она знала их. Особенно его. И она не могла… не имела права втягивать их в это. Здесь была не охота и не задание. А начиналась настоящая бойня. Значит, нужно было действовать быстро. И холодно. Пусть думают что угодно — обида легче заживёт, чем раны. Время, казалось, остановилось вместе с ними. Все замерли. Особенно Хисока. Он стоял, чуть в стороне, опершись о перила.  Казалось — всё происходящее его почти не трогает. Но внутри было другое. Под внешней расслабленностью — клокотало. Чертовка! Выпроводила его.  Он не ощутил злости. Первым был изумлённый интерес — острое, почти нежное восхищение. Она знала. Еще утром. Старалась не смотреть ему в глаза,— и знала. Обвела его. Хисоку. Того, кто замечал ложь сразу же, улавливал предательство во взгляде, и считывал малейшее дрожание рук. А её — не заметил. Она увела его подальше от Каро мягко, ловко, аккуратно, как лисёнок крадёт мясо у волка. Он должен был бы рассмеяться. Оценить трюк. Он любил такие игры. Но сейчас… смех не шёл. Он сжал перила. Так сильно, что на костяшках выступила белизна. Дерево скрипнуло в его пальцах. Плавно оттолкнулся от борта. Он развернулся и пошёл к трапу. — Эй, Хисока, ты куда? — окликнул его Леорио. — Забыл кое-что в Каро, — бросил он через плечо. — Что? — нахмурился Киллуа. — У тебя же вообще ничего с собой не было! Но Хисока уже исчез — лёгкой, кошачьей походкой — легко спрыгнул с причала.  Он не объяснял. Не собирался. Он сунул руку в карман, пока шёл. Пальцы нащупали карту. Ту самую — из его старой колоды. Края были потрёпаны, шершавые. Он перебирал её медленно, почти бессознательно. Почему? Почему он возвращался? Он знал, как объяснить почти любую свою прихоть: интерес, азарт, будущее удовольствие. И сейчас… мог бы сказать себе то же самое. Она ещё пригодится. Интересная игрушка. Но что-то в этом звучало фальшиво даже для него самого. Он не мог её оставить. Не потому что хотел выгоды или надеялся на новое представление. А просто… не мог. Когда он вернулся к месту где их высадили, корабль уже уплыл.  Он подошел к небольшим лодочкам.  — Кто доставит меня сейчас Каро — получит столько, сколько захочет. Лодочники усмехались. — Никто тебя туда не повезёт, парень. На войну, да за деньги?.. Жить бы хотелось ещё. Он пошёл вдоль пустого причала, сунув руки в карманы. По воде не получится. Но Каро — это не только море. Он вспомнил обрывки её рассказов. О караванах. О нападениях через пустыню. Пустыня. Там, где меньше всего защиты. Он ненавидел пустыни, жару, пыль во рту и слепящее небо. Но выбора не было. Он вышел с пирса и повёл плечами, разминаясь.  А потом — словно что-то в нём щёлкнуло — молча развернулся и сорвался с места. Тело рванулось вперёд — хищной, гибкой молнией — на юг, туда, где начиналась выжженная земля. Он бежал быстро, почти не касаясь земли. С каждой милей злость крепла, как нарастающая буря. Чёртова девчонка. Как я мог так легко поверить тебе? Как мог подумать, что ты смиришься? Как мог подумать, что ты захочешь остаться в этом фарсе — с этим жалким мужем, окружённая пиявками при дворе? Он скрипнул зубами. Сам виноват. Сейчас…он хотел, чтобы она была жива, когда он её найдёт. Просто… жива. Боль, жара, жажда — всё было ничтожно по сравнению с той пустотой, которая росла внутри. Он пересек выжженную равнину всего за несколько часов, и, наконец, на горизонте показались силуэты башен. Каро. Он успел. Он подбежал к внешним вратам, спотыкаясь на последних метрах. Горло жгло, как после огня. Он тяжело дышал. Стражники настороженно подняли орудия, но один из них узнал его. — Вы… вы были на приёме. Что вы здесь делаете? — Где она? — выдохнул Хисока. — Сейчас нельзя входить. Город мобилизован. Каро официально находится в состоянии войны. — Где боевые действия? — Хисока прошипел, и зло сверкнул глазами в сторону стражника.  Они переглянулись. Молча, коротким движением, один указал на восточную стену: — Сегодня утром враг прорвался через юг. Королева повела отряд сама… Но Хисока уже бежал. Опять. Жара, усталость, боль в мышцах — исчезли. Была только одна цель. Она. Ты сумасшедшая. Безумная. И, может быть… мы даже похожи. Он стиснул зубы, ускоряя бег. Каждый метр приближал его к ней. Догнать. Найти. Убедиться. Он сам не знал, зачем. Что потом? Потащить за волосы обратно? Прижать к себе? Убить за то, что заставила его чувствовать? Всё смешалось в неразборчивый, горячий ком. Стены Каро выросли перед ним. Часть стены была разбита. Пыль, крики, звон металла и разрывы стрел — всё смешалось в один дикий хаос. Запах крови висел в воздухе, густой, как патока. Песок под ногами был тёмным — его напитала кровь. Хисока замедлил шаг. Глаза скользили по полю боя: убитые, умирающие, дерущиеся. Где ты? Где? Он вытащил карту и рванулся вперёд, лавируя между дерущимися в самую гущу боя.  Кого-то снес плечом, кого-то перерезал на бегу, даже не посмотрев в чью форму одет. Пыль стояла в воздухе. Крики сливались в гул. И всё же — среди этого хаоса он увидел. Шар. Полупрозрачный.  Барьер? Из Нэн?  А внутри него —  девушка. Хисока подбежал ближе.  Действительно. Это была она. Кали стояла в центре полупрозрачного купола, окружённая двумя мужчинами — старым и молодым. Оба были ранены. Старик, несмотря на дрожь в руках, говорил ей что-то. А Кали стояла возвышаясь над ним.  Однако этот Купол… Он был не просто преградой. Из него струились волны энергии.  Хисока стоял, прижав ладонь к его странной поверхности.  Он увидел, как молодой раненый воин, шатаясь, подобрался к Кали со спины. Порез на его щеке горел красным, рука дрожала, но кинжал в ней был поднят уверенно. Слишком уверенно. — КАЛИ! — закричал Хисока, голос сорвался. Она не обернулась. Она еще смотрела на старика, что лежал у её ног и что-то говорил. Хисока ударил в барьер кулаком. Раз, ещё. Боль обожгла костяшки, но он даже не почувствовал. Кинжал мужчины блеснул на солнце, короткая вспышка — и вонзился ей в бок. Кали отшатнулась, её спина выгнулась, лицо исказилось болью.  И вдруг — что-то треснуло в воздухе. Ветер взревел, песок поднялся в ревущий шторм. Небо на мгновение стало чёрным. Барьер вздрогнул… и рухнул, словно стеклянная сфера, разбитая изнутри. Старика, лежащего у её ног, вдавило в землю. Он закричал, зажимая голову руками. Молодого воина отбросило назад, его тело тут же пронзило чужим мечом. Он не успел даже вскрикнуть. Взрывная волна отбросила Хисоку назад — он почувствовал, как грудь ударилась о камни, как воздух вырвался из лёгких. Но он поднялся. И лихорадочно искал Кали глазами. Пока наконец не заметил… Кали тоже отбросило. Она стояла на коленях уперев руки в землю. А затем медленно, будто в замедленной съёмке, упала лицом вниз в горячий, напитанный кровью песок. Белое платье медленно окрашивалось в багровое. — Кали… — прохрипел он, бросаясь к ней. Он не чувствовал боли в ногах, не чувствовал жара. Он схватил её за плечи, и перевернул. Она лежала с закрытыми глазами.  Он тут же положил ладони на её рану, кровь хлынула сквозь пальцы горячими струями. Он зажимал её, тряс её за плечи, пытался не дать ей утонуть в этом багровом море.  Он злился. На неё. На себя. На то, что где-то глубоко он всё ещё оставался человеком, а не машиной для убийства. На то, что она — чёртова девчонка — каким-то образом прокралась внутрь, туда, куда не пускал никого. И теперь всё рушилось. Он активировал Банджи жвачку чтобы остановить кровь. Он не помнил, как поднял её. Её тело было лёгким — слишком лёгким, как тряпичная кукла. Его руки, вечно цепкие, уверенные, теперь дрожали, едва удерживая её. “Держи. Просто держи её.” Он поднялся, шатаясь, прижимая её к груди, словно пытаясь спрятать от этого мира. Шум битвы вокруг стал глухим, будто он нырнул под воду. Крики, звон оружия, запах крови — всё смешалось в вязкую, омерзительную кашу. Он шел с ней на руках, не разбирая дороги, не заботясь о сражающихся. Всё, что было между ним и выходом — погибало. Одному солдату он всадил аурой карту в горло. Другому размозжил челюсть коротким ударом локтя.  Он чувствовал, как её дыхание слабеет. Он злился. На себя. На то, что позволил этому случиться. На то, что стал уязвимым. Что его, Хисоку, сумела обмануть, обойти… девочка в белом платье. Он не понимал, как это случилось. И это убивало его сильнее, чем жара, чем боль в ногах. Слабак. Хисока скрипнул зубами. Так он всегда называл тех, кто позволял себе привязываться. И вот теперь… он сам. Его собственное сердце било в такт её слабому дыханию. Каждый её вдох был его личной болью. Каждый её стон — как нож в грудь. Впереди показалась белая палатка с нарисованным крестом. Он ускорился, спотыкаясь на выбоинах. За спиной всё ещё гремела битва. Но он не оборачивался. Вперёд. Только вперёд. Он нёс её, прижимая к себе так бережно, будто одно неверное движение могло её сломать окончательно. Кали была без сознания. Её ресницы дрожали на щеках, губы побледнели, и кровь медленно пропитывала ткань белого платья. Как цветы, растущие в трещинах камня. Слишком нежная для этого проклятого мира. — Проклятая девчонка, — прохрипел он, не осознавая, что говорит вслух. — Почему… Почему я должен видеть это? Он запрокинул голову к небу. Оно было пустым. Безразличным. Всегда. Как и всё в этом мире. Он помнил. Помнил, как его били. Как он ползал по камням. Как его хотели сжечь заживо — просто за то, что он был другим. Быстрее, сильнее. Умнее. Он скрипнул зубами, сжимая ткань её платья. Ему хотелось орать. Не потому что боялся. А потому что ненавидел. Ненавидел весь этот гнилой мир, который истребляет всё красивое. Всё живое. Всё настоящее. И теперь — её тоже. Он наклонился к Кали. Лбом коснулся её лба, чувствуя, как её дыхание срывается и гаснет на губах. — Терпи… терпи, моя лисичка… — пробормотал он сквозь зубы, прижимая её сильнее к себе. Где-то вдалеке слышался топот новых войск, крики офицеров, рёв катапульт. Ему было плевать. Пусть мир горит.