Лживое признание

Он распахнул янтарные глаза и резко приподнялся, будто пробудившись от долгого сна. Сердце билось слишком громко, слишком быстро, будто хотело вырваться наружу. Сколько лет…  Он похоронил это. Задвинул. Зарыл так глубоко, что почти перестал верить, что она когда-то существовала. Он снова посмотрел на Кали. На её закрытые веки едва дрогнувшие во сне. У него пересохло в горле. Кхалиси. Его маленькая Кха. Кали. Как неожиданно и тонко она замаскировала своё имя. Он снова увидел её: девочку с зелеными глазами, которая когда-то дарила ему свою искреннюю радость и привязанность. Но перед ним стояла уже не малышка. А девушка: ироничная и скрытная, с глазами, в которых пролегла тень. И в этот момент мир Хисоки перевернулся. — Кха… — негромко позвал он. Она недовольно заморгала все еще пребывая бессознательно. Та постепенно открыла глаза. Сначала сонно потянувшись, затем уже более разборчиво осматриваясь. Она встала, стряхивая пыль с колен. — Кха… — негромко повторил её Хисока, как в старые добрые времена. Кали замерла. Она удивленно обернулась. Сначала ей показалось, что это лишь её воображение.  Не может быть, он не мог меня вспомнить, — думала она, стряхивая с волос остатки пыли. Она отвернулась, продолжая двигаться, но он снова позвал её, на этот раз громче: — Кха. Ее глаза широко распахнулись. В его руках была привычная открытая поза — его ладони, как раньше, приглашали её в объятия. Она помнила этот жест: когда они были детьми, он всегда звал её так, и она с радостью бросалась в его объятия, и мир вокруг них будто исчезал, оставаясь лишь в этом моменте. Тёплый, уютный, беззаботный. Он ожидал, что она снова подбежит, как раньше. Он чувствовал, что это будет их мгновение, их возвращение к тем дням, когда всё было проще. Когда с ней рядом он мог просто быть собой, а она — с ним. В такие моменты его мир становился ярче, наполненным светом её безграничной любви. Но Кали, стоя перед ним, вдруг почувствовала, как все её старые чувства исчезли, как потихоньку всё, что связывало её с ним, стало расплывчатым и недосягаемым. Тот мир, в котором они были вместе, давно разрушился, и её сердце больше не искало спасения в его объятиях. Всё изменилось. После того как он ушёл, её мир раскололся на куски. Сначала маленькая трещина, потом — огромная дыра, через которую она начала видеть боль и пустоту, теперь она воспринимала всё по-другому. Вокруг был взрослый мир, жестокий и несправедливый. Она не верила в то, что теперь может быть как раньше. Да и он не мог сделать её мир лучше. Никто не мог. Он всё ещё держал руки раскрытыми, и, хотя она увидела, как его пальцы немного подрагивают. Внутренний порыв тянул её к нему, но она остановила себя.  Многое изменилось. И она не могла довериться ему так, как раньше. — Хисока, боюсь, кое-что поменялось… — её голос был отстранён, хотя внутри её сердце разрывалось. Она старалась не смотреть на него, сдерживая себя. Это ловушка… сладкая ловушка, — подумала она, чувствуя, как тянет к нему, но не позволяя себе поддаться. Она знала, что не может позволить себе такую слабость. Всё было слишком опасно. Ей нужно было оставаться холодной, особенно теперь, после того как кто-то преследовал ее, и когда на кону было последнее желание Синдиката. Даже если договор был заключён с одним из их членов, Кали не могла быть уверена, что они сдержат слово. Взятка, которую она дала, нарушала все правила, и теперь её жизнь зависела от того, насколько осторожной она будет. Конечно она недооценила риски, и вот к чему это ее привело.  Однако он всё ещё значил для неё больше, чем она готова была признать. Он был её другом. И она не могла подвергнуть его в опасности, поэтому решила оставаться в темном континенте как можно дольше, скрывая все свои контакты. Это был способ гарантировать его безопасность, теперь она видела этот план как единственный. Она хотела рассказать ему, ведь совесть не позволяла ей исчезнуть на долгое время. Ведь так не поступают с друзьями. Кали прошла мимо него к выходу из пещеры.  Солнце падало на листву, воздух был тёплым, но она вздрогнула.  Кто-то был рядом.  Нужно вести себя естественно. Хисока медленно опустил руки. В его глазах читалась боль.  Снова… Моя Кха… Она изменилась.  Он ощущал физическую боль от её отстранённости. Она присела на отросток дерева на полянке, он сел рядом. Она тщательно обдумывала слова. — Кха, что с тобой произошло? — его голос был тихим, но настойчивым. Он не смотрел на неё. Просто сидел, чуть наклонившись вперёд, пальцы сжаты. Конечно, он имел в виду её историю. — Мой отец придумал гениальную стратегию, — она улыбнулась, но в её улыбке не было радости. — Из ничего сотворил всё. Как ты знаешь, я жена правителя. Это обеспечивает нашему народу кров и землю. Да и… Если коротко… жизнь всё расставила. Она замолчала. Говорить откровенно, когда рядом были чужие уши, очень опасно. — Кха… я… — Хисока выглядел виноватым. Его голос хриплый, совсем чужой. Он пытался подобрать слова. Кали это беспокоило.  Не сейчас, Хисока. Не лучший момент для чувств.  Она попыталась отвлечь его. — Ой, не волнуйся, я не искала тебя специально. Но была приятно удивлена нашей встречей. Правда, потом благодаря Синдикату пришлось снова с вами столкнуться… но неважно. Мальчики всё-таки забавные. — Улыбка. Почти фальшивая. Она нарочно обесценила происходящее. Он не поверил. Лицо чуть дёрнулось, но он не возразил.  В кустах раздалось движение. Ещё одно. Кали не подала виду. Главное — не напрягаться, иначе поймут что она знает. Пора завязывать с этими разговорами о прошлом. Обычно Хисока сторонился воспоминаний, а теперь приходилось ей. Эх, и почему же ты все вспомнил в самый неподходящий момент… — Ты стал сильнее. Молодец. — Чуть наклонила голову, улыбнулась — мягко, по-настоящему. Он на мгновение замер. В её лице — отблеск той самой, прежней. Кха, что бежала к нему босиком по лесу, смеялась, когда он держал её на шее. И всё же — это длилось секунду.  Тихо — почти неразличимо — снова шелохнулись кусты. Улыбка исчезла. Осталась только непонятная тень. — Что ж… Теперь, когда ты меня вспомнил, я могу вернуться к своим делам. — Вернуться? — Его голос чуть изменился. Он не понял. Или понял, но хотел услышать другое. Его янтарные глаза смотрели на неё с откровенным беспокойством, что само по себе было редкостью. — Да. Эта ситуация не давала мне покоя, — легкий кивок. — Поэтому я решила остаться рядом, пока ты вспомнишь. Было… весело. Ложь. Почти.  Кали скользнула взглядом в сторону. — Но теперь... Я могу спокойно вернуться к своему предназначению. — Что это значит, Кали? — Его голос оставался ровным, но что-то в интонации выдавало: он раздражён. И — напряжён. Кали едва заметно нахмурилась. Хисока сегодня говорил слишком много. Вспомнив её, он будто распахнул двери искренности. И теперь очевидно, ожидал от нее того же. Почему сейчас? Почему ты выбрал именно этот момент? — мысленно выдохнула она, чуть сжав губы. Всё это давно перестало быть игрой. Она знала, как себя вести, когда речь шла о её народе, об их защите, о политике, о выживании. В этих вещах не было места чувствам. Синдикат должен увидеть, что он для неё — неважен. Что она легко его оставляет, что у них нет причин тратить на него время.  Он должен услышать это. Отстраниться. Или наоборот — заметить ложь. Понять, что за ними следят. Возможно, он обидится. Возможно, даже уйдет... но так будет лучше. Для него. — Я и не должна была здесь оставаться, — сказала она тихо, глядя в сторону. — Просто… так вышло. Он молчал. Он чувствовал фальшь. Но не перебивал. В нём не было ни насмешки, ни игры. Только сосредоточенность. Он искал в её голосе что-то... Кали собиралась с духом. Она знала, что нельзя колебаться. Но Хисока первый прервал тишину: — Если ты хочешь отомстить мне за то, что я тогда ушёл… должен тебе сказать кое-что… — Я не хочу мстить, Хисока. — она перебила его. Встала. Надо было встать — физическая дистанция всегда спасала. — Меня не волнует, почему ты ушёл. Это был твой выбор. Отчасти — правда. — Ты поступил так, как хотел. И благодаря этому ты сейчас — ты. Правда. — То, что было тогда — неважно. Ложь. — И то, что я тогда испытывала к тебе… уже тоже неважно. Он будто замер. Не пошевелился — но что-то в нём оборвалось. Кали это почувствовала сразу. Но она не позволила себе медлить. Если Хисоку закажут — ничто не будет больнее, чем то, что ей предстоит сделать. Поэтому она отделается малой кровью. Жёстко, и сейчас. — Это была лишь надежда... Как и сейчас. Так что я могу уйти спокойно. Ложь.  — Я давно не занималась тем, ради чего существую. Моё присутствие здесь ничего не значит. Ложь. Ложь. Ложь. Он молчал дольше, чем она ожидала. И это уже было тревожно. Затем воздух разорвал его резкий голос.  — Ты врёшь! Он поднялся с места — не так, как обычно. Без грации. А вскочил. Глаза были не холодными, а злыми. — Неужели ты настолько глупа, чтобы так считать?! Ни грации, ни кокетства — ничего из привычной, театральной маски, за которой он всегда прятал настоящее. Сейчас от него исходило что-то нехорошее… Вот чёрт… — пронеслось в голове. — И почему ты решил сказать это именно сейчас? В горле стояло напряжение, но ее лицо оставалось спокойным. Она стояла, глядя перед собой с равнодушием, выученным годами. Она выдержит. Не такое выдерживала. Главное — сохранить видимость. Но внутри уже рождался новый план. План, как отвлечь его. Как не дать ему сказать то, что он, кажется, был готов сказать. — Я ведь всего лишь инструмент… — сказала она, глядя вникуда. Это была правда. — Как ты можешь считать, что ты всего лишь инструмент, Кали… — голос дрогнул. Он нервно заходил кругами по полянке, разрезая ногами воздух. — Но ведь это так. И ты это знаешь. Даже ты хотел меня использовать. Пауза. Шах и мат. Он застыл. Лицо не изменилось сразу. Но взгляд — да. Глаза — золотые, слишком яркие, слишком внимательные — будто выжигали на ней каждый миллиметр. Эти глаза были не просто яркими — жёлтые, как полированное золото. Без единой тени и в то же время — полные тьмы. Его розовые волосы — сейчас растрёпанные. Цвет неуместно нежный — в контрасте с лицом, исказившимся от напряжения. Он не мог понять, сколько именно она знала. И когда. И главное — почему в её лице не было ни гнева, ни упрёка. Только грусть. Она заметила его растерянность. И, как хирург, точно знала, куда вонзить лезвие. Улыбнулась. Грустно. Останется его уничтожить… Как же не хочется… Но нет другого выхода. Иначе он точно взболтнёт лишнее. — Да брось… — голос был мягкий. Но в нём уже звучал приговор. — Неужели ты думал, что всё это не настолько очевидно? С самого начала ты вел эту игру. Она склонила голову чуть вбок. В голосе не было злости. Этот разговор затевать не хотелось. Но ты сам меня вынудил. Он смотрел на неё — и внутри всё медленно менялось. Сначала — злость, гнев на то, что его раскусили. Потом — страх. Лёгкий, едва уловимый. Страх, что он потеряет контроль. Но затем… непонимание.  Зрачки сузились — не от ярости, от концентрации. Мозг отказывался складывать картинку. Если она знала… что он манипулирует, использует, что игра — не в её пользу… Почему тогда… не ушла? Ступор. Пробел в логике, не поддающийся рациональности. Он чувствовал себя как человек, которому дали сложнейшую задачу — и забрали половину уравнения. Но она уже все решила. Финальный аккорд. — Ты такой же, как все, Хисока. Нет. Нет. Нет. Только не это. В груди будто пропасть. Он, уникальный, исключительный — и теперь услышал самое страшное: такой же, как все, но главное, что это исходило… от нее. — И нет ничего удивительного в том, что ты решил воспользоваться мной. Это лишь доказывает, что я лишь инструмент. Теперь он молчал. Потому что не мог спорить. Потому что знал, что она права. Он действительно хотел использовать её. Но… Внутри что-то сопротивлялось. Голос — тихий, упрямый — говорил, что она не верит в это по-настоящему. Что где-то она припрятала ложь… но в чем именно?  — Тогда… почему ты поддавалась мне? — тихо, почти спокойно. Но внутри — буря. Кали молчала. Мне хотелось быть с тобой. Просто быть рядом. Хоть немного. Хоть как инструмент. Но вслух сказала: — Потому что… Я надеялась, что ты убьёшь меня. Тишина. Просто конец. А он… Его плечо чуть дёрнулись, будто по нему прошёл разряд. Он смотрел на неё, как на что-то непонятное. Неуловимое. Недоступное. И вот теперь — впервые в жизни — он почувствовал себя не просто проигравшим. Он почувствовал себя ничтожным. Он стоял, будто прибитый к месту. Слова эхом расходились внутри, кромсая остатки его надменного «я». — Я видела, чего ты хочешь, Хисока. — Голос её оставался ровным. Ни укора. Ни обиды. — Возможно, и стоило убить меня. Я не возражаю, если ты сделаешь это сейчас. В этом, как ни странно, есть моя выгода. Я… надеялась, что когда-нибудь ты сорвёшься. Но, похоже, ты оказался добрым самаритянином. Она всё знала. Всё это время. И осталась… — гудело в голове. — Вот она, настоящая. Единственная. Женщина, достойная его внимания. Значит, всё это время он не манипулировал ею — она видела его насквозь, знала, какой он есть, и всё равно оставалась. Это было абсолютно ново и потрясающе… Маленькая Кха. Его принцесса. Его киллер. Его умная пешка. Она медленно опустила глаза. И вдруг — телефон. Резкий, безжалостный звук. Кали вздохнула: — Подожди минутку. Отошла на несколько шагов. А он остался стоять. Ветер шевелил его волосы. В его золотых глазах полыхала не злоба. А что-то другое. Решимость. Боль. И… любовь? Если есть в этом мире что-то, чем он может загладить свою вину — он найдёт это. И бросит к её ногам. Он будет прощён. И тогда она снова станет его. Она достала телефон. На экране мигало: Гровер-сан. — Алло? Голос был резким, не его обычный деловой тон, а в нём слышалась тревога:  — У Синдиката последнее пожелание. Немедленно в офис.  — Что?! — почти крикнула Кали в трубку.  Хисока насторожился. — Всё может измениться в любую секунду.  — Уже бегу! — отрезала она и мгновенно сорвалась с места. И тут же ринулась вниз по склону, прочь от леса, прочь от него, в сторону города. Хисока остался стоять. Мир, только что полный личной драмы, вдруг сменился, будто его разжевало и выкинуло снова в реальность. Он был так поглощен собственной болью, что даже не заметил, как за его спиной пошевелились кусты, и чья-то тень скользнула вслед за Кали. А она… бежала. Ветер бил в лицо. Свобода. Свобода. Свобода! — кричало все внутри. Глаза застилала влага, дорога двоилась в глазах. Она врезалась в дерево — отскочила от него, ощутив как кожа на виске зацепилась за что-то и порвалась, как из нее тут же тонкой струйкой потекла теплая жидкость, но это было уже неважно…  Она бежала дальше. Быстрее. Ещё быстрее. Ей хотелось кричать от счастья. Отец… Хисока… Господь… кто-нибудь… Слышите?! Я буду свободна! И впервые за долгое время — смех. Сквозь бег, сквозь слёзы. Громкий, безумный, непрекращающийся — это был смех живого человека.