Часть 13

      

Январь, 1997 год

Без четверти десять, когда открылся бар, Хайнкель незаметно выскользнула из номера. Он услышал щелчок дверного замка и напряженный выдох, с которым она закурила: проклятье, Максвелл, черт бы тебя побрал — Энрико услышал это через две стены. Внизу потихоньку нарастал гул, к которому совсем скоро присоединится и ее голос. Обмывать знакомство с тремя новыми коллегами, вводить их в курс дела… и отчаянно не замечать его отсутствия. Новые братья ведь не знают, что Максвелл и сам не дурак пригубить бокальчик-другой хорошего вина, но сегодня, этой ночью, можно и солгать всем окружающим, что новый их шеф трезвее стекла. Хайнкель будет лгать с недовольным лицом — о, она уже все ему высказала. Прошипела ему: «Аттилу выключи, завоеватель хренов!» Категорически заявила, что план — дерьмо, и она брезгует участвовать в подобном заклании, ей женская солидарность не позволяет, да и вообще! — И вообще — ее отец все санкционировал, — Энрико был как никогда вкрадчив, говоря это. И Хайнкель, знакомая с Артуром Хеллсингом лишь издалека, с позиции телохранителя за его левым плечом, дернулась. — Рико, хорош заливать! — рявкнула она. С неуверенным лицом. Она помнила этот разговор. Он случился две недели назад. И Артур как раз попросил ее «оставить их с отцом Максвеллом наедине». Она нервно потянулась за зажигалкой. — Ты серьезно? — она высекла искру лишь с четвертой попытки. — Блядская херня, ломается, когда не надо… — Абсолютно, — даже если бы он хотел солгать, его улыбка говорила куда больше, чем следовало. Хайнкель затянулась так глубоко, что он наяву увидел, как у нее перед глазами побежали зеленые круги. Она не выдыхала так долго, что Энрико успел забеспокоиться, а потом она выпалила свое невероятно удивленное: — Почему? Максвелл усмехнулся. Лгать Хайни он бы не стал, но вот утаить кое-что он мог. И он пересказал лишь ту часть, которая и заставила ее покинуть номер и отправиться в бар. — Потому что он хочет ее защитить. Старик чувствует собственную немощь. Он, может, проживет еще лет двадцать, а то и тридцать — он отчего-то уверен в этом, и не то чтобы этому рад. Пусть так. Но еще пара лет — и он не сможет ходить, ему уже сейчас тяжело двигаться лишний раз. Артур боится этого, — спокойно констатировал Максвелл, прикуривая от ее зажигалки с первой попытки. — И что тогда? Уолтер ненамного его моложе, а с такой нервотрепкой, как в этом году, его инсульт хватит… да завтра и хватит. Ричард? — Максвелл многозначительно отмахнулся. — Рыцари Круглого стола? Он не верит даже этому своему однокашнику, Айлендзу. Он убежден, что они в лучшем случае сбагрят ее замуж за какого-нибудь лордика помладше, а там с ней непременно что-нибудь случится. Или вовсе отправят ее в эмиграцию — и там она умрет. Хайнкель посмотрела на него вопросительно: — Мысли у него только о смерти, я погляжу, другие варианты он не рассматривает? — У него свои магические причины, — мрачно сказал Максвелл, — и как я ни тянул из него жилы, он мне ничего не сказал. Но… — Энрико побарабанил пальцами по столу. И криво усмехнулся. — В общем, мы… кое о чем договорились. Нет, Хайни, нет, я не могу тебе все пересказать, уволь. Сама понимаешь, это не только обо мне. Он уверен, что я смогу обеспечить ее безопасность. Что я ее самолично защищу. Вернее — не он. А все, что Энрико Максвелл воплощал собой. Максвелл вспомнил его в тот день — могучий старик, умирающий дуб. Разговаривая с Энрико, он машинально растирал свое бедро, которое, если верить болтливому Дикки, до сих пор ныло после того, как Артура покусал волколак, почти сорок лет назад это было. Кто угодно обратился бы — но не Хозяин Северных Ключей. — О, мой братец — уникальный случай! — восклицал Ричард за бокалом неплохого чилийского. — Он был влюблен в магию в юности, был так покорен ею, что буквально сочетался с ней браком! Но после Войны — охладел, остыл. Не прикасался к гримуарам. Забыл дорогу в магическую библиотеку. Рассеял свои силы по пустякам и пришел к человеческому оружию — так глупо! Обычно магия крепнет в крови с возрастом. Сейчас, — произнес он самодовольно, — я способен сделать кратно больше, чем в тридцать. А совсем скоро… впрочем, это пока неважно, друг мой, неважно, — он будто спохватился, чтобы не выдать лишних секретов. Впрочем, какие там могут быть секреты: Максвелл улыбался ему, с трудом сдерживая брезгливость. Это ряженое ничтожество, этот позер, пиявка — убогая недоразвитая ветвь магического семейства, выслуживается перед всеми, пытается добиться расположения Интегры, чтобы не оказаться с сапогом в жопе на улице после смерти брата. На фоне Артура его просто невозможно было воспринимать хоть сколько-нибудь серьезно. А этот грозный мужчина, этот Маг, этот Великий Нечестивец, смотрел прямо Максвеллу в глаза. — Я вижу, как Интегра на тебя смотрит, — тяжело произнес он, когда Хайни удалилась за дверь. Артур даже выждал некоторое время, проверяя, не прислушивается ли она из-за двери. — Она влюблена в тебя. Она тебя боится. Это хорошо, что так — ей нужен страх, иначе в ее жизни будут одни только беды. Он замолк, замер, но в повисшей тишине отчетливо был слышен хруст — настолько сильно он сжал свою трость. А Максвелл вдруг почти увидел, как это бывало в этом кабинете. Как общались они между собой. Как она сидела рядом с ним: не в кресле, как сам Энрико, а на полу, у ног отца. Прижавшись лбом к его ладони, опутанной черными венами, как умоляла простить ее за все прегрешения, мнимые и истинные, как замирала внутренне от ужаса — больше гнева своего отца Интегра страшилась только потерять его. Да, Энрико видел, как сильно она любит отца, как фанатично и исступленно предана ему, несмотря на все его деланое пренебрежение. И он видел, как эта самая ладонь, нехотя ложится на ее затылок не для того, чтобы успокоить, но для того, чтобы отпустить грех дочернего непослушания. — Она не настолько боится меня, чтобы не вешаться мне на шею. Максвелл произнес это раньше, чем успел подумать, но оказался прав: в этом доме, пропитанном магией по самый чердак, следовало слушать свою интуицию и позволять ей себя вести. Он ведь почти не соврал. Ее потаенные желания, которые Максвелл с таким удовольствием высвобождал, тоже считались — если она до сих пор оберегала свое целомудрие, то лишь из верности отцовскому беспокойству. И по лицу Артура пробежала легкая тень боли. Удивления, ярости — не было. Интегра этого не видела, но вот Максвеллу со стороны было отлично заметно, как сильно дорожит ею отец, как отчаянно он ее любит, но не может этого высказать — заскорузлый в своем величии, погребенный под заботами, он был с нею слишком груб. Интегре нужна была ведущая, направляющая, но ласковая рука. Рука не отца, но мужа. — Я предполагал, — тихо произнес Артур. — Это вполне в ее духе — такая отвага, решимость... глупость. И потворство своим желаниям. Так ведь? — Я себе ничего лишнего не позволил, — и снова Энрико не лгал. — Раз уж вы так удачно об этом заговорили… В присутствии этого истукана, этого идола из древности, даже у легкого на язык Энрико не нашлись слова. Как это обозначить без многозначительных пауз и тишины? «Разрешите мне трахнуть вашу дочь»? «Не одолжите мне ключи от ее спальни на пару вечеров»? Нет, ведь пара вечеров Артура Хеллсинга не устроит, не так ли? — Ты хочешь ее не меньше, но строишь из себя невинность — пусть, — легкомысленность его удивляла, если не сказать громче. — Ты хочешь сдаться ее напору, но боишься меня — это хорошо. А еще лучше будет, если мы с тобой кое о чем договоримся. — Право, сэр Артур, — усмехнулся Максвелл. — Кое-какие вещи лежат вне моих возможностей. Я напомню вам, что я… — Засунь матримониальное дерьмо себе туда же, откуда собрался его высрать, — не повышая голоса произнес Артур. — Вы, римляне, слишком зациклены на ебле, оттуда у вас все беды. Запереть тысячи мужиков под одной крышей и запретить им женское общество — очень в вашем духе, плодите на свою головы и задницы проблемы. Это исключительно ваши бюрократические приседания, мне на них наплевать. Исторгнутым из сана, вне этого своего «Искариота», ты мне нахрен не сдался. А значит, будешь продолжать при всех своих бонзах в уродливых шляпах ломать комедию, будто никогда даже себя голым не видал. Будешь делать все, чтобы подняться еще выше в иерархии — желательно до Понтифика, но меня и архиепископ устроит. «Либо я чокнулся, либо сплю», — обескураженно подумал Максвелл. Но нашел в себе невозмутимость, чтобы пробормотать: — Понтифик — слишком приметная фигура, меня рано подстрелят. — А вот этого мы допустить никак не можем, — голос его прозвучал почти елейно, насколько это было возможно в случае Артура Хеллсинга. — Тебе придется сильно поберечь свою шкуру, если ты хочешь получить мою дочь… и все, что к ней причитается. — Вы имеете в виду… — Если Интегра решила запрыгнуть на твой член — это исключительно ее желание и отсутствие вкуса. Я могу или одобрить это, или запереть ее под всеми замками, чтобы ты никогда к ней не притронулся. А уж от меня ты не скроешь, что ты кое-что уже потрогал, не так ли? «Он боится», — подумал Максвелл про себя. Черт подери, он и впрямь перепуган собственной надвигающейся слабостью. Чем отчаяннее грубит и солено вышучивается перед тобой собеседник, тем жарче горит земля у него под ногами. И раз уж он начал так откровенно размахивать Интегрой перед его носом, как приманкой… Господь. Если до этого она была для него просто соблазнительна, то со всеми перспективами, которые открывались для него вместе с доступам к архивам «Хеллсинга»… У него в самом деле кровь в ушах зашумела. — Что вы предлагаете? — твердо спросил он. — Меня все еще страшно раздражает твое имя. Оно не мужское, какое-то визгливое, как бабий хохот. Как насчет его поменять? Артур опустил подбородок на набалдашник своей трости, и все равно он умудрялся даже сидя быть выше Максвелла, грознее, кряжистее. Он мужчина, но Максвелл отчего-то представил себе медведицу, готовую разорвать на части того, кто покусится на ее дитя. Видит Бог, Хеллсинг решил отыграться за все подначки Энрико сторицей. От его взгляда Максвелла пробирала ледяная дрожь предостережения: эти «местечковые маги», как скромно аттестовал их Ричард, даже не представляли масштаб своих способностей. Они мнили Ватикан огромной величиной, а сами могли буквально горы сворачивать. Если уж мы способны на такие кульбиты с нежитью, что же тогда может Рим — вот его мысли, даже не предполагая, насколько массивна и тупа к переменам громоздкая ватиканская машина. И чего же он так опасается, если готов сбагрить Интегру под защиту Ватикана? Под его личную защиту, если он правильно понял? Что бы это ни было — разве не стоило оно того? Максвелл дождался, когда за стенкой стихнет шум воды, и неторопливо подошел к окну. Хайнкель пообещала оставить открытой раму в их с Интегрой номере: ни к чему подставляться лишний раз перед коллегами и подчиненными, должны ведь и у Церкви быть свои маленькие тайны. Гостиница, в которой их расквартировали на этот раз, была средней паршивости — то есть, на две головы выше того, что им выделяли обычно. Интегру и Хайнкель поселили вместе по причине «нехватки мест», которую Максвелл самолично устроил с помощью небольшой взятки: обычно Интегра селилась одна, но не в этот раз. Его комната была соседней. На том же втором этаже. Единственный двуспальный номер с одной кроватью — потому девчонок и поселили в нем, им такие вещи не жмут. Они застряли в этой деревне из-за проливных дождей и штормового предупреждения: вертолеты не принимали сигнал от станции, флюгеры обозначали шквальный ветер, дороги размыло насмерть. Весь предыдущий день он слышал хрипловатую, веселую болтовню Хайни из-за стены, чуть реже — короткие, резкие фразы. Раз ему примерещился смех — глубокий, завораживающий. Это точно не мог быть никто из «Хеллсингов» или «Искариотов». Слушая его, Энрико подумал вдруг, что Интегра при нем ни разу не смеялась. И почти никогда не улыбалась. Впрочем, это Хайнкель — она может рассмешить даже надгробную плиту, что уж говорить о молоденькой девчонке. Он же ее веселить не планировал. Но этот ее голос, эта низкая, вибрирующая хрипотца… Хайнкель не могла не уступить ему. И не только из Цеховой солидарности. И не только потому, что Интегра была для нее «слишком брутальна»: она не полезла бы охотиться на его, Максвелла, территории. Она ведь и в самом деле была ему хорошим другом. И все поняла по его взгляду, когда он поймал ее пасмурным утром в столовой этой дрянной гостиницы. Отнекивалась она только для того, чтобы не быть совсем уж сучкой в собственных глазах, но тут она заблуждалась — пусть уж считает себя сводней на худой конец, но уж точно не стервой и не сукой. Энрико легко переступил между рамами по скользкому отливу и подтолкнул створку: окно бесшумно распахнулось. Он соскочил на пол и огляделся, прикрыв окно за собой. В комнате, как и везде в гостинице, было сыро и неуютно. Тяжелые от воздуха и пыли покрывала были свалены как попало в одно из кресел, в нем же валялись смятые и вывернутые наизнанку чулки, короткое черное платье и выпотрошенный наполовину рюкзак: воистину, Хайнкель к военной дисциплине не смогли приучить даже годы в Цехе. Столик, заваленный коробками с патронами, ножами и пистолетами: вздрючить бы их обеих за такую халатность… но это потом, чуть позже. На крючке у входной двери не хватало одного халата. И из ванной доносились только легкие шорохи: никакой тебе болтовни в душе, тирольских песенок и задорного фырканья. Выросшая в огромном гнетущем особняке, его девочка была тихой, очень тихой. Она даже ранения терпела, сцепив зубы и не издавая ни звука. Как же это на руку сегодня. Поколебавшись, Энрико сел на кровать и закурил, чтобы хоть чем-то занять руки. Второе свободное кресло он оставил ей — чтобы не почувствовала себя пойманной в ловушку сразу. Интегра вышла из ванной спустя несколько томительных минут. Раскрасневшаяся, она была непривычно мягкой и рассеянной в движениях, пока не увидела Максвелла. Она почти отшатнулась от него, резко зашарила рукой позади себя, на тумбочке, и спешно… надела очки. Одним привычным слитным движением. — Привет, — Максвелл улыбнулся ей. Он надеялся, что это получилось тепло и дружелюбно, лишь бы не вышла хищная усмешка. К сожалению, она оставила халат в ванной. И одета она была слишком… приземленно. Даже ее одежда для сна походила на тренировочную форму: мешковатые черные брюки и такого же цвета борцовка. Но ноги ее были — босы, и Энрико лишь теперь обратил внимание, насколько аккуратные и длинные, тоненькие у нее ступни. Они просились в руки, эти пальчики хотелось щекотать и сжимать. Черная майка не могла скрыть грудь, которую Максвелл так хорошо знал ладонями, так привык ласкать. В очках ее лицо казалось по-детски наивным и чуточку беспомощным — лишь теперь он понял, что все свои невероятные выходки она совершала на поле боя в линзах, и как только не боялась, что они выпадут или закатятся за глаз от удара по голове. Но самое главное — ее волосы были распущены. Они не были мокрыми, но от пара и влажности чуть завивались, в свете прикроватного светильника Энрико казалось, будто в них запутался лунный луч. И даже та строгость, с которой она немедленно сложила руки на груди, не могла скрыть ни ее ранимости, ни ее нежности — Максвелл был настолько очарован, что не сразу понял, о чем же она все-таки его так настойчиво спрашивает. — Где Хайнкель? — расслышал он только с третьего раза. «Она нам не помешает», — он едва успел прикусить язык. — Отдыхает внизу, — непринужденно ответил Энрико, стряхивая пепел в забитую пепельницу на прикроватной тумбочке. С этой ее привычкой нужно будет что-то делать… потом. Когда он сможет ей намекнуть, что ни к этим волосам, ни к тем блузкам, что она носит в особняке, ни к ней раздетой — ни к чему этому сигареты и их душный запах не подходят совершенно. Интегра помялась на месте. Она не знала, куда ей все-таки девать руки. Не знала, что на себя накинуть — это читалось по тому, как она легонько сгорбилась, будто пытаясь скрыться от его взгляда — о, как поздно, милая моя, как поздно. Я уже все успел разглядеть. — Хочешь чаю? — наконец, нашлась она. — Пожалуй, кофе был бы лучше. Растворимый тоже сгодится, — Максвелл решил дать ей фору. Он любовался ею новой, пока для него незнакомой — в этой женщине множество граней, и все знакомые ему пока что были слишком острыми, чтобы подступиться к ней, и ей самой неуютно перед ним, тоже «домашним» и непривычным: если подумать, он куда чаще видел ее в штатском, чем она — его. Энрико почувствовал несколько быстрых, любопытных и взволнованных ее взглядов: он тоже был одет легко, в рубашку и брюки. И тоже был босым. И волосы не собирал. Давал ей полюбоваться, взбудоражиться — и решиться. Их желание слишком крепко настоялось, и Максвелл собирался распить его сегодня, быть может, чуточку поспешно, но эта жажда требовала утоления после всего, что было обещано ему. После всего, что сказал ему Артур Хеллсинг. — С сахаром? — рассеянно спросила Интегра. И с пяти метров Энрико видел, как она кусает губы. А еще он видел, насколько красивая у нее спина. Хрупкие лопатки. Изящный абрис ее бедер. Господь, нужно еще немного продержаться. — Черный. В комнате завоняло паленым пластиком от дешевенького электрического чайника на полкружки. Чашка в ее руке дребезжала о блюдце, когда она шла в его сторону: руки ее тряслись, челюсти были крепко, до судороги, сжаты. Он почти чувствовал, как от напряжения болит ее язык — лишь бы ничего не сказать, молчать и надеяться на тишину в ответ. Он был готов и к «что ты здесь делаешь?!», и к «какого черта?!», и даже к «выметайся отсюда». Черт, он был готов даже к тому, что она удерет в ванную или попытается сбежать в коридор, но она этого не сделала. Тишину препарировать было сложнее. И интереснее. — Благодарю, — там, где нельзя было положиться на слова, он полагался на само звучание голоса. И на прикосновение: беря у нее чашку, он чуть заметно скользнул большим пальцем по ее запястью. Интегра так вздрогнула, что едва не вылила весь кофе на него, но нашла в себе силы не отскочить в сторону, а просто отойти к креслу. Но не сесть в него. Он и кофе пил, не сводя с нее взгляда, пока она на что-то решалась. Он будто наяву слышал гулкий стук ее сердца. Они столько себе успели позволить, так часто оставались наедине, но всегда это казалось ей безопасным — Энрико это почти оскорбляло. Будто близость Уолтера, Хайнкель, солдат и «Марков» служила ей достаточно крепким щитом, чтобы безопасно приспускать штаны. Теперь — нет. Дверь заперта, и хоть в коридоре периодически кто-то пробегает и грохочет сапогами, они наедине по-настоящему, и у нее нет теперь законных поводов сбежать от него. И нет настоящего к тому желания. Очарование ее смятения все-таки вскружило ему голову, и отставив на тумбочку чашку с отвратительной бурдой, Максвелл позвал ее: — Тебе не стоит меня бояться, — она дернулась от этого слова, — малыш. Как и всегда, ей хватило одной крохотной искры, чтобы взорваться: о, она мастерски находила поводы давать выход своим бурным эмоциям, не считаясь с чувствами тех, кого задевала. Максвелл привык посмеиваться над этим, но здесь и сейчас это было опасно для нее — потому что Интегра перешла все границы. Как всегда, стремительная и ловкая, она сократила дистанцию между ними в один шаг, и он не успел увидеть замах, а даже если успел бы — как его поймать? Она била не кулаком, а ладонью. Пощечина — оружие мирной территории, звонкая и гневная, она могла бы и зуб выбить тому, кто не так крепок. Интегра, багровая от гнева и непонятного ему стыда, прошипела ожидаемое: — Прекрати меня так называть, чтоб тебя! Я не ребенок, Максвелл! — Тогда трахнуть тебя как взрослую? Она замахнулась на него во второй раз. И вот это она сделала совершенно напрасно. То ли ее растерянность помогла, то ли — его злость. Интегра могла размахивать ногами и кулаками, хорохориться и сколько угодно наскакивать на нечисть, но поднимать руку на него было огромной ошибкой с ее стороны, тем более когда она так болезненно уязвима, так растерянна и смущена. Первый удар он пропустил, и во рту его стоял привкус крови — Энрико серьезно прикусил щеку, что только добавило его движениям жесткости и остроты. Взбешенная Интегра становилась излишне суетлива, задергана, он же — холоден и собран. Он легко поймал ее запястье и с силой, не считаясь с тем, что делает, дернул ее вниз и на себя: не ожидавшая этого Интегра буквально упала на него, больно припечатав лбом его подбородок. Максвелл схватил ее в охапку почти машинально: она не сопротивлялась, не вырывалась, не принялась кричать, слишком ошеломленная тем, что кто-то посмел впервые оказать ей сопротивление. Ведь и все полтора года до этого он над ней лишь посмеивался и подбрасывал ей задачки, но никогда не поднимал на нее руку. А возможно следовало бы — его щека горела и пульсировала, в груди все сжалось, требуя отмщения. Энрико почти не почувствовал ее веса, когда швырнул ее на кровать, играючи заломав правую руку за ее спину. Интегра сдавленно выдохнула, Энрико же, не скупясь, в полную силу, прижал ее поясницу коленом и навалился сверху. — Я тоже вполне могу унизить, — он прошипел это, согнувшись к ее уху в три погибели. — Не вынуждай меня к этому. Дернувшаяся было Интегра тихо охнула от боли в заведенной руке, а потом как-то… остолбенела. Замерла. Почти перестала дышать, натянутая, как тетива лука. — Это понятно? — не дождавшись ответа, он слегка тряхнул ее и повторил громче. — Я понятно выразился? — Да, — она ответила так тихо, что он едва это услышал. Выждав для надежности, несколько секунд, Максвелл отпустил ее. И, переступив немного, перевернул Интегру на спину. Он совершенно искренне хотел дать ей руку и помочь встать. И секунду назад ему казалось, что вечер испорчен безнадежно: ее истерические выходки и детская глупость и раньше вызывали у Максвелла раздражение, но в этот раз она заслуживала разве что хорошенькой порки — не той, которая к обоюдному удовольствию, и он считал, что она получила свое. Все решили легкий запах ее кожи и пота, ее взгляд: наивный и чуть испуганный, неверящий и робкий. Она лежала под ним на шелке своих разметавшихся волос, изумленная, со сбившимся неровным дыханием, порозовевшая и невероятно, невыносимо красивая и притягательная. «Господь, даже Ты не устоял бы», — Максвелл размышлял какую-то секунду, прежде чем склониться к ее губам, чуть приоткрытым и таким манящим. Если она и пыталась оттолкнуть его, Максвелл этого даже не почувствовал: ее руки были слабы, а звон желания в крови оглушал его. Энрико целовал ее так, как хотел давно, по-настоящему, в постели, в тишине спальни, пусть и такой убогой: неторопливо, жадно и неотступно, никакие шорохи в кустах, никакие крики на позициях, ни Хайнкель, ни Уолтер — никто теперь не мог прервать их, никто не мог помешать ему прочувствовать ее вкус и нежность. Даже у него закружилась голова, а у Интегры затуманился взгляд: он отстранился на секунду, давая ей вдохнуть, а себе — немного остыть. Терпи, нужны еще силы, нужно еще время — ты же так мало распробовал. Ее левая ладонь слабо, лишь подчеркивая беспомощность, упиралась в его грудь — между пуговиц. Максвелл ощутил ее пальцы на своей обнаженной коже, рядом с застарелым шрамом (подарком отца Андерсона в учебке) и сухо сглотнул. Черт знает, чего она хотела добиться, на деле лишь раздразнив его еще сильнее. Второй рукой она стискивала воротник его рубашки, и Энрико быстро понял ее намек. Разорвав очередной головокружительный поцелуй, он быстро выпрямился и двумя движениями плеч избавился от одежды, стянул с нее сбившиеся набок очки, чтобы снова приникнуть, но уже не к губам. Лоб, прикрытые веки, ее румяные от гнева и возбуждения щеки, смуглое ушко, подбородок — вниз, вниз, к беззащитной шее, покрывшейся бисеринками пота. Вдоль яремной вены, прихватывая кожу зубами до тихих почти-вскриков. Если женщину можно сравнить с вином, то это дурманило одним только запахом, Максвелл не представлял, как насытиться им, ее вкусом — горьковатым, будто тяжелый табак, терпким, с привкусом пороха и опасности. Ее ладони, накрепко вцепились в его плечи — она перестала отталкивать его. В своем головокружении Интегра отчаянно искала спасения от Энрико в нем же самом. Стыдливость и скромность украшали ее, страстный румянец напоминал Энрико обо всем, что эта скромница уже научилась делать этими своими ладошками и пальчиками, и это заводило его еще сильнее. Максвелл прижимался к ней крепче, еще крепче, ненавидя одежду, что еще осталась между ними, но без нее все закончилось бы слишком быстро, а у него были совсем, совсем другие планы… но ее майку пришлось пожертвовать жажде — слишком уж она была невыносима. Он успел поймать ее вскрик губами, когда ткань под его ладонями треснула. Максвелл отстранился на секунду, чтобы полюбоваться: нежная, нежная кожа на ее груди, без единого шрама, без единой царапины. Теплая даже на взгляд, на вкус она оказалась еще приятнее. Интегра бормотала что-то невнятное, спутанное, пока он целовал ее, прихватывал губами и зубами соски, скользил вокруг них языком и пальцами, не в силах оторваться. Трепетное девичество — даже он сам умудрился не испортить ее, сберечь для себя. А вот ниже, на животе, с обоих сторон на ребрах — шрамы. Много шрамов, мелких белых крапинок и несколько крупных, почти выпирающих — черт подери, что они делают на этой прелести? Кто посмел и когда? И главное — зачем она это допустила, для чего всем этим занимается? Как не понимает, что вот оно — ее, то, чем она должна быть увлечена, лежа на спине, потягиваясь экстатически всем телом вверх — к нему. Ее руки у него в волосах, пока он целовал и эти шрамы, будто пытался разгладить их, стереть. И пока его язык кружил у ее пупка, пока она задыхалась и вжималась затылком в подушку, он успел обеими ладонями поднырнуть под ее спину. И стянуть с нее одним движением эти ее нелепые брюки, оставив ее в одном белье. Черт подери. — О, милая, — он не столько прошептал, сколько пророкотал это, — мне чертовски лестно. Вместо ответа она отчего-то закрыла лицо обеими ладонями. А ведь могла бы начать отнекиваться, лгать, что принаряжалась не для него — хвала Господу, она не стала унижаться такой чушью. Сама провела в полях столько времени и отлично знает, какая одежда туда подходит, даже если это исподнее. И оно точно не будет — таким. Нежной пеной белых кружев, тоненькой и почти невесомой. Ему жаль так быстро лишать ее этой прелести — и пока можно повременить. Если уж она закрыла глаза… Он сполз коленями на пол, потянул ее на себя, уложив поперек кровати, наклонился к ее животу и вдохнул запах — упоительно свежий и чистый, с каплей аромата цветочного мыла. И пробивающийся сквозь ткань запах — он очень хорошо успел изучить и запомнить его. Но еще никогда он не пробовал его на вкус. Она вздрогнула всем телом, почти выгнулась — Максвеллу пришлось прижать ее бедра к постели обеими руками. И заодно поудобнее устроить их у себя на плечах. Первый поцелуй — сквозь ткань. Как и движение языка — его красавица, прелестная невинная соблазнительница, кто только научил ее этому? Он перестал сдерживаться, когда услышал этот звук — не ушами, всем телом, потому что слишком близок к его источнику. Тихий, жаркий, вибрирующий стон — он прокатился волной по ее животу и умер в ее горле, придушенный ею самой. Прелестное белье немедленно стало жалкой ненужной тряпкой — Энрико так и не понял, стянул он с нее трусики или просто разорвал их. На вкус она оказалась еще лучше, чем на запах — мускус и сандал, ее собственная, неуловимая нотка. Она извивалась вокруг его языка, упорно не отнимая обе ладони от лица. Крупная, экстатическая дрожь на ее бедрах — под его ладонями, будто под его кожей, а не под ее. Он шалел от вкуса, от ее чувственности и скрытого, изощренного распутства — она словно таяла в его руках, содрогалась и кричала бы, если бы не искусала ладони и пальцы. Он сжимал ее грудь. Скользил кончиками пальцев и ногтей от ее бедра к ямкам под коленями. Максвеллу жизненно важен был один короткий звук, одна ее мольба — и он отстранился, чтобы лишить ее удовольствия и вынудить ее просить. Ему пришлось наклониться к самым ее губам, чтобы услышать эту просьбу — в этот момент она, сама того не замечая, терлась о его бедро. Ему пришлось прикусить ее шею, чтобы она просила его по-итальянски. И когда она попросила, Энрико добавил к языку и губам пальцы — кажется, она всхлипнула впервые именно в этот момент. Когда же он довел Интегру до первого оргазма, ее стон действительно более походил на плач — она была жарче печки в тот момент, и брюки, что все еще были на нем, теперь давили настолько нестерпимо, что он на секунду напрягся: быть может, таким распаленным он причинит ей слишком сильную боль? Мысли выветрились очень быстро: разгоряченная и ошалелая, заплаканная от страсти и полностью обнаженная под ним, Интегра вызывала у него желания и покрепче. — Услуга за услугу, моя хорошая. Кажется, она еще не пришла в себя окончательно в тот момент, когда Максвелл обошел кровать в два быстрых шага и приспустил брюки, решив немного ее поберечь и не снимать их до конца. Пока что. Но он действительно хотел все — и хотел немедленно. И хотел того, о чем не мог не думать все это время, постоянно глядя на ее пухлые губы. Гневно поджатые, сомкнувшиеся вокруг сигаретного фильтра, влажные… — Вы с ним уже знакомы, — не своим, сиплым голосом произнес Энрико, — и ты знаешь, что он не кусается. Ну? — а это он уже почти прорычал. Ему пришлось вырвать ее из той нервной истомы, в которой она все еще содрогалась. Пришлось подсказать ей, надавив на плечо, развернув ее набок, так, чтобы ему было удобно. Пришлось чуть надавить большим пальцем на ее испуганно вздрогнувшие губы. — Шире, сладкая моя, шире. И ничего не стесняйся. Разумеется, она стеснялась. Щеки ее пылали, горло сухо и коротко дергалось. Она была больше, чем перепугана, но в то же время — невыразимо хороша, почти запретно. Даже неловкость и неумение были как никогда уместны — чувствуя ее губы вокруг своего члена, не отрывая своего взгляда от того, как влажно и мягко они скользят по нему, перебирая волосы на ее затылке и притягивая ее голову к себе, ближе, еще ближе… хватит, тихо, тихо. Тише, моя хорошая, тише, не нервничай. Не давись. И поцелуй его еще раз — пока хватит и этого. Глядя на все это, Энрико не мог не фантазировать о том, как постепенно, под его чутким руководством, она станет искушеннее, опытнее. Как распробует его на вкус — во всех смыслах. И как будет делать это с удовольствием, но пока… Пока ему не хотелось заканчивать так. Впереди было еще кое-что. Интегра снова всхлипнула и как-то сжалась, когда он отстранился, чтобы окончательно стянуть с себя одежду. На секунду ему показалось, что она готова забиться под кровать, но что-то удерживает ее на месте. Ему не понравился ее остекленевший, какой-то неживой взгляд, но протянувшаяся к ее щеке ниточка слюны, мурашки на ее груди, судорожно сдвинутые вместе колени — все выдавало в ней желание, которое он должен был удовлетворить. Вдобавок — на ощупь она была такой восхитительно влажной, трепещущей под его пальцами от самой привычной для них ласки… — Будет хорошо, carissima, будет очень хорошо, — пробормотал Энрико, вновь потянувшись за поцелуем. Ему пришлось навалиться на нее всем весом, чтобы она раздвинула ноги, прижаться к ней лбом, грудью, бедрами — возбуждение причиняло ему теперь не одну только душевную, но и вполне физическую боль. Он не мог и на секунду задуматься о какой-нибудь ерунде вроде презервативов. Разве что выпить — да, черт подери, он дурак, нужно было притащить с собой бутылку мадеры, бережно припрятанную в багаже, и самую малость ее расслабить, чтобы было не очень громко. Но потом, все потом, все когда-нибудь, не сейчас, не здесь, когда она под ним, когда она такая аппетитная, такая законная добыча. Максвелл поцеловал ее вновь, понадеявшись отвлечь, приглушить крик. Одной рукой он помог себе развести ее судорожно сведенные бедра. А второй — бегло, почти невесомо провел между ее ног, пытаясь помочь себе войти. С первого раза не получилось — она так сжалась, что он и палец не протолкнул бы. Со второго раза тоже. «Черт с ним», — плюнул Максвелл на эти мелкие неудачи — иногда такие вот пытки промедлением слишком болезненны для обеих сторон. Он направил член и попытался войти, коротко, дразняще скользнув сперва по складочкам, а потом… С нее смело всю ее растерянность и страх — Интегра словно вдруг осознала, что на самом деле может пересчитать Максвеллу все ребра и доломать то, что после этого останется. Она могла бы ударить его, на этот раз всерьез и по-настоящему, но ее бурлящая сила, с которой он был знаком, которую так часто видел на поле сражения — она вырвалась наружу так же, как полчаса назад с пощечиной, истерично, неумело и рвано. Она вдруг забилась под ним, как тигрица — начала так пинаться, вырываться и отталкивать его, что как только кровать не развалилась? Она царапалась, молотила его кулаками по груди и плечам и пыталась ударить лбом. А потом Интегра навзрыд, до треска в ребрах, разрыдалась и с силой, которую всегда так сложно было в ней угадать, столкнула его с себя на пол, только чтобы забиться в угол постели и свернуться там калачиком, зажав ладонями уши и уткнувшись носом в колени. Максвелл был настолько ошарашен ее реакцией, что не смог даже оскорбиться. Ее отчаяние было настолько искренним, ненапускным, что обескуражило его, хотя какую-то секунду назад он просто схватил бы ее за щиколотку, дернул на себя и довершил бы начатое, к обоюдному удовольствию, разумеется. Ведь нужно всего лишь немного переждать, малыш, передышать эту боль и принять ее — пропустить сквозь себя, чтобы стало хорошо, по-настоящему, так, что ты будешь умолять о продолжении, милая. Ну что ты? Ну что ты так плачешь? Яйца горели, живот тянуло — Интегра основательно приложила его коленом, сама того не почувствовав. Стоило ему прикоснуться к ее плечу, как она вдруг замерла, будто раненое животное. Ее колотило. И в таком совершенно жалком состоянии она вдруг перестала вызывать у него то сумасшедшее желание, от которого кружилась голова — есть тонкая граница между роскошной нехотя сдающейся жертвой и изнасилованием, и Максвелл ее чувствовал. Кому-то, может, и слезы ужаса доставили бы удовольствие, но он и сам вдруг почувствовал страх. И даже неловкость. А еще он вдруг понял, в каком идиотском месте они находятся. Этот убогий номер, в котором самое красивое — это ее невесомое белье на полу. Запах курева и плесневого ковра, неубранной пепельницы. Пьяные вопли из бара снизу. И мятые чулки Хайнкель в кресле. Выбрал же он момент, нечего сказать. Неудивительно, что она так взвинтилась: в этаком бардаке, в непривычной обстановке, в каком-то гадючнике. Хотя все можно было бы обставить в ее комнате, на белоснежных простынях. И да, девственнице и впрямь не помешали бы мадера и горячая ванна. Максвелл угомонил себя силой. Все равно придется вздрочнуть на ночь глядя, но пока важнее было ее успокоить. — Тише, прелесть моя, — она попыталась отпрянуть, но Энрико ее удержал. — Тише, я тебя не обижу, — он обнял ее за плечи и долго-долго гладил по спине, по плечам, по рукам, пока она не успокоилась. По крайней мере, внешне. Он ушел через полчаса, когда она наконец-то перестала плакать и просто затихла в постели. До самого конца она так и не сказала ему ни слова, хотя Максвелл изошел на уговоры, тихие увещевания и ласки: bella mia, ты не находишь, что это непоследовательно? Ты уже столько раз прикасалась ко мне, ты мне отдрачивала, давай уж не будем выбирать слова, и в таких обстоятельствах, и в таких условиях… и после этого ты так меня боишься? Это вообще-то точно такая же моя часть, как язык, однако от него ты так не уворачивалась, а наоборот, едва себя им не трахнула. Можно просто немного расслабиться… в следующий раз. Когда ты немного отдохнешь. Прости, что я совсем об этом не подумал. Он ушел тем же путем, которым и пришел, лишь напоследок глянув на ее среброволосый затылок. Наверное, стоило бы выгнать Хайнкель в его номер, а самому остаться с ней на ночь, поспать с ней поверх покрывала, подобно Тристану рядом с Изольдой, но он, видит Господь, все-таки не монах… в смысле, не святой. И не удержался бы в таком случае, а кто знает, что вышло бы из второй попытки. За первую он на следующее утро огреб от Хайнкель. Она налетела на него, вся пышущая яростью: слишком говорящими оказались разорванные трусики и майка на полу. Она чуть ли не наорала на него, что ей пришлось споить Интегре половину мини-бара, чтобы она хоть немного пришла в себя и просто отключилась. Да, Рико, да! Не каждая девица в мире мечтает тебе отсосать! Ты бы хоть башкой подумал — ты как, думаешь, ее воспитывали? Ты себе представляешь, что там у нее в голове? Господь, Максвелл, ты кретин — для нее мужик между коленками и животом не существует! Убери эту рожу, ты понимаешь, о чем я говорю! Да, вы обжимались, но… — Но — что? — спокойно прикуривая, спросил Максвелл. — Но — ей можно так жеманиться, потому что она графиня? Пусть жеманится, я не против. Это добавляет ей викторианского очарования. — Рико, ты совсем ополоумел? — слегка отойдя от шока, спросила Хайнкель. — Ты перегнул палку, девчонка в шоке валяется! — Она придет в себя, — холодно ответил Энрико. — У нее в жизни бывали вещи пострашнее. Вдобавок, — он глубоко затянулся и, подражая ей же, долго не выдыхал, — думаю, она тебе не сказала, что она этого сама хотела? Дальше он ее слушать не стал — что тут спорить? Поласкай он Интегру еще чуть-чуть, она начала бы кататься по кровати и умолять, чтобы он ей уже вставил хорошенько. Он виновен разве что в том, что чуточку поспешил. И кроме того… Кроме того, он сказал ей о решении ее отца перед тем, как уйти к себе. Он уложил ее под одеяло и расправил его, заботливо подоткнув, присел рядом с ней ненадолго. А потом положил руку поверх ее бедра, ласково, собственнически проведя по нему ладонью. — Твой отец сказал мне, что сделает кое-что для нас с тобой, — от этого воспоминания Энрико бросило в холодный пот, но голос он удержал. — Он сделает это, чтобы я всегда был рядом с тобой. Чтобы я мог тебя оберегать. Моя жизнь в обмен на твою — чтобы я никогда не смог причинить тебе боль, бросить тебя одну или убить. Для этого, правда, мне придется поменять имя — это что-то про ваши семейные традиции, как я понял. Так что теперь я буду для твоего отца Генри. Всей этой длинной тирадой он заменил короткую мысль: «Твой отец позволил мне это сделать с тобой. Так и быть, я согласен подождать — но скорее рано, чем поздно, я возьму свое». Да, планы Артура Хеллсинга были куда опаснее скучного гражданского брака: «Помилуй, приятель, я ненавижу крючкотворов со старшей школы», — так он сказал. А уж в том, как всевозможные твари (в том числе в человеческом обличии) могут обходить запреты, он разбирался как никто. Оставь себе венчание, отец Максвелл, подотрись брачным контрактом — я предлагаю тебе магическую сделку, и обещаю тебе, что протестанты в ней своей душой не рискуют. — Потому что обещают только людям, но не Дьяволу, — усмехнулся Артур, — к тому же я нахожу саму концепцию дьявола как козлоногого демона несколько устаревшей и предпочитаю отталкиваться от концепции всечеловеческой вины перед непостижимым. Что на этот счет думают современные католики, кстати? Взгляд его договорил: «Если ты надумаешь предать ее — тебя просто разорвет на части. Или сложит внутрь тебя же самого — я пока не решил». Современные католики в лице Максвелла были уверены, что от такого недуга, как языческая сделка, непременно найдется что-нибудь… ну, например, у Ричарда Хеллсинга? Этот недоумок достаточно дружелюбен и недалек, чтобы подсказать нужный стеллаж в библиотеке. Вдобавок, кто сказал, что он захочет предать свою девочку? Теперь, когда он видел, чувствовал ее — как можно рискнуть и пренебречь такой красотой, такой обольстительностью? Нет, никогда. Он найдет для нее теплое местечко где-нибудь в Неаполе. Или в самом Риме — к чему забираться далеко? Обустроит для них свое мирское гнездышко поуютнее, чтобы больше никаких шрамов, чтобы больше никаких непредвиденных ранений и стычек с оборотнями на болотах. Чтобы никаких прыжков с деревьев — он научит ее тому, что будет доставлять ей удовольствие по-настоящему, от чего она сама пока, по своей глупости, бежит. Чем черт не шутит — они продолжат магическую династию, пока ее отец еще жив и сможет кое-чему научить своих потомков, чтобы их отцу было чем козырнуть в Инквизиции — все ради нее, конечно, только ради ее безопасности. Видит Господь, Максвелл готов был рискнуть. — Можете называть меня Генри, — Энрико протянул Артуру ладонь. — Если попробуешь назвать меня «папой» — я тебя оскоплю. Руку Артур Хеллсинг ему так и не пожал.