Укус

В ней поселилась пустота. Не было ничего — ни мыслей, ни ощущений, ни эмоций, ни Версаля, ни мира вокруг. Не было воздуха. Полное обнуление. Испарение. Уничтожение. Отсутствие жизни. Смерть. Рене чувствовала себя счастливой. Где бы она сейчас ни была — ей было радостно. Она не знала доселе экстаза выше этого, подобной степени наслаждения. В этой темноте и теплоте. В этой выжженной пустыне, в этой бездне. Ей было спокойно. Она была в мире. Знала, кто она и чего хочет. Никогда и никуда больше отсюда не уходить. Ей казалось, будто она вернулась домой. В тело, из которого вышла. В материнскую утробу. Вокруг не было ни времени, ни формы, но при этом Рене ощущала каждый дюйм своего тела так ярко, как никогда раньше. Оно пульсировало блаженством. Ее обнимали. Крепкие мужские руки. Шершавые ладони. Так горячо. Она чувствовала себя любимой. Была завершенной. Цельной. Так хорошо. Так прекрасно. — Нет, Рене, не сейчас. Еще рано. И слишком просто. Я не позволю. Ее окутывал бархатный голос, а она летела вниз, но потом резко замедлилась, пока не остановилась вовсе, будто бы уткнувшись в невидимую преграду. Стало холоднее. Она почувствовала странное давление в районе тазовых костей. Горячую твердость, упирающуюся в живот. Мозоли. Такие желанные, такие долгожданные грубые руки на ее обнаженной коже. В груди стало тесно, а затем вновь свободно. И еще раз. Вновь и вновь. — Все закончится тогда, когда решу я. Не Вы. Пустота рычала на нее. У нее такой приятный голос. Рене хотела вобрать этот звук в себя, насытиться им, завладеть им. Сделать своим. Давление все увеличивалось. Ее трясли. Кажется, несколько раз даже ударили по щекам. Чужие губы касались ее, приоткрывали рот. Почти целовали. Властная уверенная ладонь закинула ее голову назад. В нее вдыхали жизнь. Она больше не парила. Спина болела. — Дышите, mon papillon. Дышите. Новые резкие быстрые толчки пришлись в грудину, и у девушки возникло ощущение, будто из нее вырвали с корнем душу. Рене начала судорожно кашлять, словно бы выпуская ее наружу, отдавая без остатка. По подбородку побежали потоки влаги. Девушка вдохнула пропитанный ароматом розового масла воздух. Он был отвратительным. Таким непростительно полным жизни. Нет. Нет. Нет. Она не хотела ее. Желала погрузиться в ничто, забыться в нем, раствориться окончательно. Начать новый цикл. Но все ее естество затряслось очередным порывом отчаянного кашля. Тело отвергало влагу, заполнившую горло. Глаза Рене в ужасе распахнулись. Мир приобретал очертания, но они были размытыми. Все казалось нереальным, иллюзорным и далеким. Она видела над собой невнятное черно-белое пятно. Не то фигуру человека, не то фантом, не то призрак. Она вновь затряслась. Теперь от страха. Горло жадно продолжало хватать воздух, травиться им, но она больше не могла остановиться. Жалкий инстинкт к жизни. Глупый и малодушный. Презренный. Давление оставило тело девушки, а затем ее не слишком нежно перевернули на бок. Она вцепилась пальцами в мраморный пол. Такой настоящий и неоспоримый. Объект материального ужасного мира. В глазах начали собираться слезы, размывая видимость еще сильнее. Она заморгала. Сзади послышались тихие удаляющиеся шаги. Или, возможно, ей просто казалось. В ушах стоял шум. Хоть тело и онемело, ее знобило. Горло уже болело от кашля. — Ваша Светлость! Ваша Светлость! — испуганный панический писк раздался почти одновременно со скрипом открывающейся двери. — Господь Милосердный! Вам плохо? Ее зрение постепенно фокусировалось. Она увидела подол юбки из простой холщовой ткани. Все ближе и ближе. Пока ее обладательница не упала перед ней на колени. Рене с трудом посмотрела вверх. Элиза. Лицо служанки было бледнее молока, глаза — расширены в ужасе, губы тряслись. Она с громким звоном поставила на пол хрустальный бокал и графин с вином, на холодном граненом стекле которого уже успела выступить влага от перепада температур. Девушка аккуратно приподняла голову Рене, в волнении вглядываясь в ее лицо и бережно убирая влажные волосы со лба. Герцогиня молчала, окончательно осознавая, что вернулась к привычному миру. Что все еще жива. И ничто не начнется заново. — Вы ударились, Ваша Светлость? Подскользнулись, когда выходили? О, бедная мадемуазель! — причитала Элиза. — Этот дворец будто бы прокляли! В последнее время творится форменная чертовщина… Рене вздрогнула. Ее тело затряслось еще сильнее. Горло сдавило, водопад слез хлынул из глаз. Девушка начала рыдать. Верно, прокляли. Но не дворец — меня. Она давно перестала верить в Бога. Ничего не смыслила в Священном Писании, теологии, а все проповеди Жака-Бениня слушала вполуха. Но в те блаженные несколько минут ей казалось, что она — в раю. А сейчас я не там. Ее оттуда вырвали, выдернули. Так безжалостно и грубо. И все вернулось — Элиза, Версаль, маски, секреты, манипуляции, вина, страх, ненависть. Борьба за каждый следующий день. Необходимость улыбаться. Быть правильной. Отражать Людовика так, как ему нравилось, чтобы он продолжал делиться с ней своим солнечным светом, а не оставил увядать в тени. Она чувствовала несправедливость. И боль. И злость. Александру так повезло. Его жизнь закончилась, но смерть теперь принадлежала лишь ему одному. Он мог делать что угодно. Быть где угодно. Губернатор теперь не просто казался всесильным — он был им. Как же Рене ему завидовала. — Вы… видели здесь кого-то еще? — губы герцогини еле шевелились. — О чем Вы говорите, мадемуазель? — Кто вытащил меня из воды? Рене до боли стиснула руку служанки у своего лица, не давая той убрать еще несколько прядок со лба. Элиза сдавленно пискнула. — Я не знаю, Ваша Светлость, — пролепетала она. — Вы уже лежали на полу, когда я пришла. Рядом никого не было. Рене застыла. Ложь. Ложь. Ложь. Она видела Александра. Чувствовала его. Слышала его. Она не сошла с ума. — Как Вам помочь, Ваша Светлость, — по щекам Элизы тоже катились слезы, глаза были полны глубокого сопереживания. — Может, воды? Позвать кого-то? Доктора? Сообщить Его Величеству? Рене внезапно накрыло волной ярости. С ней вернулись и силы. Я не сошла с ума. Она резко оттолкнулась от пола ладонями, вырываясь из некрепкой хватки Элизы. Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое. Она не желала никого видеть. Никого слушать. Ненавидела, эту жалость, которую заметила в глазах служанки и которую совершенно точно отыскала бы и во взгляде всех остальных. Нет, она не безумна. Напротив, сейчас Рене понимала все так ясно, как никогда ранее. Знала о мире несказанно больше, чем те, кто не был способен заглянуть за завесу смерти. Лучше бы Элизы здесь не было. Лучше бы все вокруг перестали существовать. Лучше бы Версаль сгорел дотла в огне Преисподней. Лучше бы она сама сгинула там. — Нет! Не смейте! — рявкнула герцогиня, отползая все дальше и дальше от служанки, пока ее спина не уткнулась во все еще теплый металл медной ванны. — Оставьте меня! Дайте мне… дайте мне… Умереть. Мысль вспыхнула в голове и обожгла ее своей правдивостью и страстью. В конце концов, Александр доказал, что в смерти не было ничего страшного. Она пыталась убить его, и тем самым сделала лишь еще более могущественным. Губернатор теперь был везде — в каждом уголке реальности. И останется, видимо, там навечно. Тело — бренно, но дух — непобедим, особенно такой сильный и бескомпромиссный, как его. Траур Людовика в тридцать дней никому и ничему не поможет. Мадам Скаррон — не более, чем сладкоголосая мошенница. Александру не нужен был рай. Ему претил покой. Рене была уверена, что губернатор сам решит, когда настанет время идти дальше. И он точно не захочет подниматься на Небеса — исчадиям Ада там нечего делать. Их там не ждут. Рене подтянула к себе колени и уперлась в них локтями. Она начала нервно смеяться, покусывая кожу на большом пальце. Александр опять обыграл ее, а она по незнанию помогла ему своими же собственными руками. И теперь герцогиня хотела последовать его примеру. Обрести те же силы. Быть там же, где и он. Без пут, без оков. Делать то, что хочется, не оглядываясь на правила и ограничения. Ничего не бояться. Рай. Жизнь без страха — это рай. Возможно, нужно было еще раз погрузиться в воду. Дать ей поглотить себя. Забыться. И надеяться, что Александр не спасет ее повторно. Что они смогут вечно предаваться страсти где-то там, за завесой, теперь как равные. Ей стало не по себе от собственных желаний. Что со мной? Все тело покрылось мурашками. Даже во времена ее самой отчаянной нужды, даже в те несколько недель пять лет назад, когда они с отцом сидели на куске хлеба и воде, в ее голову никогда не приходила мысль окончить свой земной путь. Больше не двигаться вперед. Не сопротивляться. Возможно, Александр именно этого и добивался. Сломить ее не через страх, но через искушение. Раз за разом представать перед ней спасителем, призом, наградой, а не мучителем, коим он всегда и был. Нельзя желать своего врага. Его рук. Его голоса. Его прикосновений. Нельзя хотеть отдаться врагу. Мертвому врагу. Это ненормально. Наваждение. Он пытался извратить ее восприятие действительности. Сделать ставку на эмоции — и выиграть. Запутать ее. Обмануть. Не позволю. Нет, Александр, Вы не победите в этот раз. Рене сжала кулаки. Слезы высыхали в уголках ее глаз. Если понадобится, она заставит Жака-Бениня окропить святой водой каждый угол Версаля, но так или иначе изгонит обезумевший дух бывшего губернатора из этих стен. — Дайте мне вина, — хрипло потребовала герцогиня, сила возвращалась в ее голос. — Я хочу пить. Не медлите. — Ваша Светлость, Вы лишь недавно пришли в сознание, — неуверенно промолвила Элиза, заламывая пальцы. — Тело распарено горячей водой. Алкоголь может усугуб… — Вина! — громко и зло отрезала Рене, сверкая глазами и властно указывая рукой на графин на полу. — С каких пор Вы стали перечить приказам своей госпожи? — Прошу прощения, мадемуазель, — испуганно пролепетала Элиза и послушно потянулась к хрустальным емкостям. Ее руки дрожали, но несмотря на это, она все равно смогла наполнить бокал красной, как кровь, искрящейся в огне свечей жидкостью, не разлив ни капли. Рене удовлетворенно кивнула. Служанка, так и не встав с колен, придвинулась к ней, словно бы опасаясь, что любая попытка оказаться выше сидящей на полу герцогини может закончиться новым выговором. Рене не смогла сдержать улыбки. Так и было бы. Она боролась слишком долго ради того, чтобы видеть над собой лишь короля. Никто не должен был встать между ними. — Ваше вино, мадемуазель. Элиза, пряча глаза, протянула Рене бокал — на нем уже также уже образовался конденсат. Герцогиня почти выхватила его из рук служанки и тут же сделала большой жадный глоток. Идеально. Ледяная жидкость потекла по горлу. Терпкая, горькая, резкая. Сущее наслаждение. Рене невольно испытала приступ форменного злорадства от осознания, что даже в превращенном в траурный монастырь Версале смогла за один день предаться не одному, а целым двум видам удовольствий. Она отняла бокал от губ и поднесла к глазам, глядя сквозь хрусталь и алый прозрачный напиток на пространство ванной. Оно окрасилось багровыми тонами, искажалось, формы вытягивались, были нечеткими, словно девушка вновь наблюдала за миром сквозь слои воды и видела сверху улыбающееся лицо Александра. Ее передернуло. Она сделала еще один большой глоток. — Элиза, — Рене внимательно и задумчиво посмотрела на служанку. Та опасливо подняла взгляд от своих рук, сложенных вместе на коленях. — Да, Ваша Светлость? — ее голос дрогнул. — Скажите мне, какого цвета вода в ванной. Элиза удивленно моргнула и несколько секунд просидела неподвижно, словно не до конца доверяя самой себе, что правильно расслышала просьбу герцогини. Лицо Рене осталось безучастным, она спокойно пригубила еще немного вина. Служанка приподнялась с колен, от нее волнами продолжала исходить растерянность. Она заглянула в медную ванную. — Вода прозрачная, Ваша Светлость. Механизм в груди больно ударился о сдерживающие его кости. Рене тяжело сглотнула. — И когда вы забегали сюда, она тоже была прозрачной? — Я… я не помню, мадемуазель, — Элиза нахмурилась и начала взволнованно теребить ткань юбки. — Кажется, да… Простите, я была слишком сосредоточена на Вас. — Вы совершенно уверены, что у воды нет никакого оттенка? — герцогиня впилась взглядом в служанку. Та еще раз вытянула шею. На этот раз она медлила с ответом около десятка секунд. — Конечно, в этом освещении она немного отдает медью... — Элиза напряженно закусила губу. — Но... в целом вода все равно прозрачная, Ваша Светлость. Рене несколько раз медленно кивнула, пытаясь сохранять размеренное дыхание. Она осушила бокал до дна за пару следующих глотков. Алкоголь уже начал отдаваться в голове блаженной легкостью, и казалось, будто это было единственное, что сдерживало в ней внутреннюю панику. Она поставила хрусталь на пол. — Помогите мне встать, Элиза, — Рене властно протянула руку вверх, ожидая, когда служанка за нее возьмется. Та поспешно вскочила на ноги и, склонившись, мягко дотронулась до запястья девушки, плавно поднимая ее. Герцогиня обхватила руками свое дрожащее тело, и Элиза моментально, без слов поняв намек, кинулась за полотенцем. Рене, собрав в кулак остатки мужества, медленно обернулась через плечо, уставившись на воду в ванной. Она действительно была прозрачной, совершенно нормальной, лишь немного мутной от масла. Оранжевые блики свечей танцевали на ее глади, но не более. Девушка до боли закусила губу. Я не сошла с ума. Это ничего не значило. То, что она видела, могло быть связано с нервным потрясением. С шоком. С самим ощущением мощнейшего оргазма. Даже от воспоминания между ее бедер начинало гореть. Катарсис стал потрясением — и оно не прошло бесследно для разума. Но я не сошла с ума. Александр все еще был здесь. Он переборол даже смерть. Я не убила его. Не полностью. На ней не было вины. На плечи герцогини опустился мягчайший хлопок. Элиза принялась бережно утирать ее тело от остатков влаги. Почему-то кожа пощипывала и гудела, мышцы болели. Приятной сладкой мучительной агонией. Мысли вновь были о призрачных, но таких осязаемых, умелых руках. На ее коже, на ее шее, на ее запястье. Сжимающие ее, управляющие ею, контролирующие ее. Тело вмиг вспыхнуло новым приливом сильнейшего возбуждения. Не подозревая о происходящем, Элиза как раз в этот миг деликатно прикасалась полотенцем к ее бедрам, и Рене стоило больших усилий удержать себя и не дернуться навстречу рукам служанки. Какой бы это был невероятный конфуз. Герцогиня устало провела ладонями по лицу — от подбородка до лба, пригладила пальцами мокрые волосы. Александр влез в ее голову. Игрался с воспоминаниями, с чувствами, искажал их. Искушал ее на глупости. Заставлял хотеть немыслимое. Она не сошла с ума, но сойдет, если не остановит его. Закончив протирать ее тело, Элиза на несколько секунд отошла от герцогини. Рене кинула на нее взгляд через плечо. Служанка склонилась над небольшим диваном, подбирая с него чистую нижнюю сорочку. Небольшой крестик свисал с ее шеи, он сверкнул в пламени свечей. Герцогиня прищурилась, не в силах оторваться от мягких переливов оранжевых бликов на дешевом металле распятия. Не замечая жадного внимания Рене, Элиза вернулась к ней и помогла накинуть на все еще слегка влажное тело изысканное кружево, а затем занялась корсетом, быстро и четко завязывая его шнуровку. — Я заметила, что вы суеверны, Элиза, — тихо промолвила герцогиня. Руки служанки застопорились, сбились с ритма. Рене услышала, как та сдавленно выдохнула. В этом звуке был испуг. Тяжелый, панический, обреченный. Элиза молчала. — Да или нет? — в голосе герцогини появился нажим, заметный и бескомпромиссный. — Я верю в Господа Нашего, Пресвятую Деву Марию и Иисуса Христа, Спасителя Нашего… — слабо промямлила служанка, пытаясь вновь вернуться к шнуровке. Рене презрительно хмыкнула и закатила глаза. — В Библии где-то говорится о зеркалах и духах? — она приподняла бровь. — Просветите меня, милая, потому что, кажется, я умудрилась упустить эту часть Священного Писания. Герцогиня спиной ощутила, как дрожат руки Элизы, как пальцы срываются, то и дело соскальзывают, выпуская гладкие шелковые ленты корсета. Служанка упрямо молчала, и Рене чувствовала, как закипает кровь в ее жилах от этого редкого проявления своеволия и осторожности. Не такая уж и глупая девка, как оказалось. Герцогиня заставила себя подавить волну ярости, которая неумолимо поднималась в душе. Элиза нужна была ей сговорчивой. Она плавно отстранилась от служанки и повернулась к ней лицом. — Я — не Жак-Бенинь, и вы — не на исповеди. Я также — не Габриэль де Ла-Рени, и не выискиваю ведьм, — спокойно и вкрадчиво промолвила Рене, глядя, как Элиза снова начала нервно заламывать пальцы, прожигая глазами пол. — Но я все еще ваша госпожа. И я требую ответа. Служанка несмело подняла голову, встречаясь с герцогиней взглядом. Было видно, как сильно ее разрывали сомнения. Страх подчинил Элизу себе. Чертов де Ла-Рени. Этот человек отравил своими действиями весь Версаль. Еще одно доказательство, что простолюдинов нельзя наделять излишним влиянием. Они всегда выходили из-под контроля. Александр и вовсе отрекся даже от смерти. Рене хотелось зло оскалиться, но она вынудила себя выжать самую мягкую и очаровательную из всех своих возможных улыбок. Девушка бережно положила ладонь на плечо Элизы и слегка его сжала. — Вы в безопасности, дорогая, — промяукала Рене. — Я забочусь о людях, которые служат мне. — Я чту Господа Нашего, мадемуазель, — тихо пробормотала служанка, ее глаза были полны слез. — Я молюсь, я хожу в церковь. Я не вожусь с темными силами, клянусь! — Я знаю, милая, — тут же закивала герцогиня, поглаживая ее по плечу, ткань простого мещанского платья была неприятна на ощупь. — Знаю. — Просто... мир такой сложный, так многое остается непонятым и необъяснимым, — речь Элизы была нервной, поспешной. — Быть может, Священное Писание и дает ответы на все вопросы, но я не умею читать. Простым людям, вроде меня, недоступны те знания, которыми обладаете Вы, Ваша Светлость. Нам приходится полагаться на мудрость ведающих людей, чтобы уберечься от сил зла. Такие живут в каждом поселении. Моя мама ходила к ним. И ее мать — тоже. Они всегда помогали нам защититься от тьмы. — Как именно помогали? — Обрядами очищения, амулетами, защитными приговорами. Просто советом. — Это ведающие вам рассказали о духах? — Рене прищурила глаза, чуть усилив хватку на плече Элизы, и склонила голову набок. — Да, Ваша Светлость. — И что же вы от них узнали? — Немногое, на самом деле, — служанка зажевала нижнюю губу и нервно осмотрелась по сторонам, словно переживая, что кто-то может их подслушать. — Только то, что некоторые души остаются неприкаянными, и потому никак не могут оставить мир живых. Они продолжают бродить по земле, иногда потерянные и испуганные, а порой озлобленные и яростные, но всегда — беспокойные. Вечные скитальцы. Духи обычно обитают рядом с теми, кто их знал, и могут являться им, например, через зеркала — они выступают переходами. Или в определенные дни года, когда завеса между мирами истончается. Рене показалось, что по пространству ванной пробежал сквозняк. Тело покрылось мурашками, а пульс резко ускорил свой ритм. Она сглотнула и только сейчас поняла, что у нее пересохло в горле. — А может ли дух преследовать человека при каких-то других условиях? — герцогиня пристально взглянула в круглые, все еще очень испуганные глаза Элизы. — Просто после смерти. Может ли душа остаться в месте, в котором жила, и являться его обитателям не только через зеркала? И не только в какие-то редкие дни, а постоянно? Может ли дух стать материальным? — Я… слышала такие истории, — чуть различимо прошептала служанка, вновь оглядевшись по сторонам. — Некоторые души несут в себе слишком большой отпечаток прошлой жизни. Никак не могут расстаться с нею. Господи, упаси от такой участи… Элиза быстро перекрестилась и начала бормотать под нос молитву. Рене хотелось ее перебить, но она вновь сдержалась. Ей все еще нужна была информация. Герцогиня вновь заговорила, лишь когда служанка с хрупким, дрожащим «аминь» вновь затихла. — Какие это души? — нетерпеливо выпалила Рене. Она вновь стиснула плечо Элизы, на этот раз так сильно, что та поморщилась. Герцогиня заставила себя расслабить ладонь. — Разные, — служанка нахмурилась, словно пытаясь вспомнить. — Это кто-то, у кого еще остались дела в этом мире. Кто был убит несправедливо или преждевременно. Рене застыла. Не сходится. Она приложила руку к смерти нескольких людей, но являться ей почему-то решил только Александр. Правда не могла быть настолько простой. — Все убийства совершены в какой-то степени несправедливо, — промолвила герцогиня, изогнув бровь. — Почему же не все души остаются на земле? — Я никогда не спрашивала, Ваша Светлость. Рене хмыкнула. Ну, конечно, чего еще можно ожидать от деревенщины? Не критического же мышления? Она отпустила плечо Элизы. — Плохо, — девушка покачала головой. — Но неудивительно. Служанка не уловила издевки в голосе герцогини — лишь продолжила смотреть на нее виноватыми глазами. Верно, вы подвели меня. Теперь придется все узнавать самостоятельно. В памяти Рене возникла широкая довольная улыбка покойной королевы. Мария Терезия едва не светилась от счастья, что хоть кто-то не шарахался ее, словно прокаженной, и даже любезно выразил желание скрасить ее вечное одиночество, когда герцогиня протянула ей кружку с ее любимым горячим шоколадом, приправленным знатной порцией яда. Зубы Ее Величества уже пожелтели и портились от такого количества сладкого — даже невооруженным глазом были видны разрушения в некоторых из них. Рене поспешно отвернулась от Элизы, пока ироничная усмешка не успела образоваться на ее устах. Девушка не смогла ее побороть. Тяга покойной королевы к шоколаду не закончилась бы ничем хорошим. Возможно, она лишь ускорила для нее неизбежное. Я спасла Ее Величество от смерти куда более мучительной и уродливой, подарив быструю и красивую. Возможно, именно поэтому Мария Терезия и не являлась ей теперь, несмотря на содеянную против нее несправедливость. В благодарность за избавление от страданий. Рене дерганым жестом приказала Элизе продолжить шнуровать корсет. Та сразу же приступила к делу. Девушка чувствовала, как в ее легких становилось все меньше и меньше воздуха. Волнение продолжало окутывать ее. Что-то по-прежнему казалось неправильным. Герцогиня нахмурилась. Было ли за что меня благодарить герцогу де Рогану? Она вспомнила его последние моменты перед смертью. Связанный, избитый, глядящий на нее с пониманием, что проживает свои последние минуты на этой земле. В его глазах светилась ненависть, но не было страха. Возможно, он стремился как можно быстрее воссоединиться с Франсуазой-Атенаис, чтобы продолжать безответно любить ее и после смерти. Быть ее песиком. Рене скривила губы и покачала головой. Возможно, она сделала герцогу подарок, когда отдала приказ своему ручному наемному убийце толкнуть его в воду. Возможно, именно поэтому в коридорах Версаля она больше ни разу не видела его огненных кудрей. Возможно, его дух теперь занимал и отвлекал мадам де Монтеспан, не давая и ей явиться в мир живых, чтобы вновь попробовать отобрать у Рене позицию maîtresse-en-titre. Она убила двух зайцев одним выстрелом. Только Александру не за что было ее благодарить. Его жизнь казалась великолепной. Он стоял на вершине, держа в руках тысячи цепей влияния. Купался в богатстве, всегда освещенный Людовиком и его лучами солнца. У губернатора никогда бы не закончился срок годности, его никогда бы не убрали на полку, как ненужную игрушку. Потому что он — мужчина. И она отняла у него все. Видимо, именно поэтому он сейчас был здесь. Застрял в мире живых вместе с ней. Конечно же у него осталось сотни незавершенных дел. Конечно же он стал неприкаянным. Александр даже при жизни был таким. Спокойствие — удел людей, а он был чем-то принципиально иным. Конечно, теперь ему хочется исправить несправедливость, учиненную с ним. Меня. Не это ли покойный губернатор и имел в виду, когда говорил, что исчезнет лишь вместе с ней? В груди очень сильно сдавило, и Рене была не уверена, был ли тому виной лишь старательно затянутый корсет. Ее голова вновь раскалывалась, пульсировала громким тупым стуком. Не позволю. Желание выжить неожиданно стало невыносимым, хоть стремление оставить весь этот ужас позади вместе со своим смертным телом и продолжало тлеть внутри. Она уже один раз выбралась из-под контроля Александра, когда он был еще жив. Справится и теперь. Ей вновь хотелось противостоять ему. Сопротивляться ему. Доказать ему. Рене знала, что губернатору доставит удовольствие ее непокорность. — Вы ведь продолжаете общаться с ведающими, Элиза? — Рене обернулась к служанке через плечо. Та долго не могла ничего ответить, хотя и несколько раз открывала и закрывала рот, словно приходя к какому-то решению, а потом откидывая его. Герцогиня возвела глаза к потолку. Читать Элизу было слишком легко. — Если вы сейчас пытаетесь придумать наиболее подходящую и безопасную ложь, то оставьте, — холодно и твердо процедила Рене. — Я знаю, что безоар, который вы мне предлагали после моего отравления, был явно найден не на парижской ярмарке. Щеки служанки вспыхнули. Она скрепила ее корсет крепким узлом и подняла на герцогиню взгляд. — Есть одна женщина, — тихо прошептала Элиза, тут же отходя к ширме, чтобы снять с нее платье. — Недалеко от дворца? — кинула Рене ей вслед. — В деревне поблизости. Служанка вернулась к ней с темно-синим лифом и юбками, выполненными из тяжелого бархата, и помогла облачиться в них. Она вновь принялась за шнуровки. Механизм в груди Рене ускорил свою работу, кровь начала усиленно пульсировать в жилах. — Чудесно, — она приподняла голову к потолку и ослепительно улыбнулась, вновь ощущая, что смотрит куда-то на Александра. — Познакомьте меня с ней. Рука Элизы сорвалась, она нервно перехватила ленты и снова натянула, как можно быстрее перевязывая их заново. Рене нахмурилась и вновь воззрилась на служанку через плечо. — Я… я дала слово, что ни с кем не буду делиться информацией о ней, где она живет и что делает, — неуверенно и невнятно пролепетала девушка, опустив голову. — Время слишком неспокойное. — Я заплачу Вам, — усмехнувшись краем рта, процедила Рене. — Полугодичное жалование, если приведете меня к ней. — Мадемуазель, прошу Вас, не просите меня об этом, — голос служанки чуть окреп, она завязала последние узлы на юбках. — Я боюсь ей как-то навредить. Она помогла очень многим людям. Но вы не даете мне шанса получить помощь! Ярость бурлила в душе — такая знакомая, такая родная. Рене отыскала внутри последние остатки своего терпения, чтобы спокойно и достойно развернуться и посмотреть Элизе прямо в глаза. — Уж не пытаетесь ли вы сказать, моя дорогая, что я собираюсь сдать безвинную женщину в руки этого палача де Ла-Рени только за то, что она зарабатывает на жизнь так, как умеет? — ее голос лился елейной патокой, герцогиня мягко улыбнулась. — Я прекрасно осведомлена о тягостной жизни простого люда. У вас нет доступа ни к лекарям, ни к знаниям. Вам нужны люди, погруженные в такое ремесло, которым, подозреваю, и занимается ваша ведающая. Я не хочу вас подобного лишать. Элиза не знала, куда деть взгляд — то опускала его, то скользила им по ванной, то смотрела герцогине куда-то за плечо. Служанка нахмурилась, на напряженном лице застыл тяжелый мыслительный процесс. Всегда гораздо легче, когда они так много не думают. Рене сжала челюсть, надеясь, что ее улыбка не превратилась в оскал. — Конечно, я не буду принуждать вас. Но подумайте, разумно ли отказываться от дополнительного заработка? Вашу ведающую я тоже бы щедро отблагодарила. У меня хорошее состояние, и никого нет на попечении, кроме отца, — герцогиня приподняла голову вверх. — Я всегда щедра к людям, которые верно служат мне. Я защищаю их. Рене казалось, что она уже когда-то была участницей подобного разговора. В какой-то другой, полузабытой жизни. Или даже мире. Когда была совсем другим человеком. Возможно, даже куда более счастливым. — Я могу быть благосклонна, Элиза, — герцогиня подошла к девушке и вновь положила ладонь на ее плечо. — Но мне мало прока от людей, которые не желают мне помогать. Уверена, что я могу найти в Версале кого-то более сговорчивого. Вы сами мне сказали, что услугами ведающих пользуются многие. Возможно, когда я отыщу такого человека, то возьму его на службу вместо вас. Мне бы не хотелось вновь ставить вас в неловкое положение, посягая на преданность другим людям. Элиза затряслась. Еще раз беззаботно улыбнувшись, Рене отпустила ее, проследовала к туалетному столику и присела за него, всматриваясь в темную ткань занавешенного зеркала — единственный признак траура в этой комнате. Она не решилась ее сорвать. Герцогиня до боли закусила губу. Элиза подошла к ней сзади, взяла со стола гребень и принялась распутывать узлы в ее огненно-рыжих волосах. Рене пыталась глубоко дышать, всеми силами демонстрируя спокойствие, которого на самом деле не чувствовала. — Ваша Светлость, — спустя минуту герцогиня услышала напряженный шепот за спиной. — Да, — она изогнула бровь. — Я отведу Вас к ней, — быстро выпалила Элиза. — Но сначала мне нужно ее предупредить. Синьорина Розалия не всегда бывает в деревне. — Понимаю, — Рене склонила голову, жалея, что не может смотреть на служанку сквозь отражение. — Но, прошу, не медлите. Очень многое зависит от вашей скорости, милая. В том числе и размер вашей награды. — Конечно, мадемуазель, — шепот Элизы вновь был испуганным. — Я все сделаю как можно быстрее. Герцогиня кивнула. Механизм в ее груди забился так быстро, что, казалось, само время ускорилось вместе с ним. Прошло будто бы не более чем несколько минут, а она уже шагала темными коридорами назад к своей комнате. На Версаль опустился вечер, дворцовые слуги уже зажгли свечи. От их мерцания стены покрывались зловещими тенями ее же собственного движения сквозь полутьму. Элиза семенила рядом, держа в руках графин с вином, пустой бокал и черное платье. На роскошной шелковой ткани все еще виднелись пыльные разводы. Рене хотела бы его сжечь. Волосы герцогини не успели высохнуть окончательно, а оттого были небрежно уложены. Скандал. Выйти так в свет — все равно, что предстать обнаженной. К счастью, траур Людовика поверг всех в уныние, придворные теперь предпочитали даже ужинать в своих покоях. Общих трапез не было с того самого дня, как стало известно о кончине Александра. Принцу Филиппу тоже было запрещено устраивать приемы без согласования с братом. Насколько она знала по не совсем случайно подслушанному разговору между Арманом и Катериной перед отбытием к отцу в Париж, король пока не одобрил ни единого его мероприятия. Навстречу ей не попалось ни придворного, ни слуги. Версаль будто бы вымер. Возможно он никогда и не жил. В конце концов, все они — лишь отражения. Людовик остался один в своем кукольном домике теперь, когда кукловод был убит. Возможно, ей стоило нанести королю визит. Разделить его траур с ним, пока этого не сделал кто-то другой. Чтобы взобраться назад на пьедестал, Рене готова была лить наигранные слезы по Александру, которые бы были способны наполнить русло реки Стикс, так долго, сколько понадобится. Свернув за угол в коридор, где располагались ее покои, Рене увидела у дверей уже привычных двух швейцарских гвардейцев. Они вытянули спины в идеальной осанке. Напротив же них, расхлябанно прислонившись плечом к противоположной стене и оттого особенно разительно отличаясь от строгих, натренированных солдат, стоял Клод. К счастью, ему хватило благоразумия не вытащить свою трубку и не начать курить прямо здесь, хотя Рене не удивилась бы такой картине. Герцогиня чуть ускорила шаг, приближаясь к своей комнате. Информатор не предпринял попытки встретить ее на полпути, он продолжал спокойно ждать, его лицо ничего не выражало, глаза оставались пугающе пустыми. Клод отстранился от стены, лишь когда Рене была в десятке пье от него. — Ваша Светлость, — мужчина ухмыльнулся краем рта, а затем повернулся к Элизе, и его улыбка стала одновременно шире и провокационнее. — Моя принцесса! Служанка тут же зарделась, опуская взгляд к полу и кусая губы. Клод начал скалиться от ее реакции лишь сильнее. Герцогиня едва удержалась от того, чтобы громко не фыркнуть. Неисправимый бабник. Она холодно посмотрела на информатора. — Если Вы надеетесь на свидание с Элизой, Клод, то лучше попытайте сегодня счастья в другом месте, — несмотря на исходящую от нее снежную вьюгу, девушка мягко улыбнулась. — Она должна подготовить меня ко сну. А я не планировала к нему отходить еще несколько часов. Клод хмыкнул. Видимо, услышанное не стало для него новостью. Он повернулся к герцогине и даже попытался приосаниться. — На самом деле я искал Вас, Ваша Светлость, — тон информатора посерьезнел. — Есть известия от… бывшего лодочника. Вы просили с ним связаться. Рене застыла, на секунду метнув взгляд в сторону охраняющих ее дверь солдат. После неудачной прогулки герцога де Рогана по Сене Александр перевел Швейцарскую Гвардию в свое прямое подчинение. Мушкетерский корпус тоже начал отчитываться перед губернатором без посредничества после отбытия со двора Жюля Манчини. Желудок девушки еще раз неприятно скрутился от осознания, сколь многое она отобрала у Александра. Его дух, должно быть, стал совершенно разъяренным и неприкаянным. Жизнь губернатора взлетела на самую вершину перед тем, как Рене оборвала ее. Со смертью Александра все цепные псы вновь остались без дрессировщика. Людовик временно принял руководство над ними, опасаясь хоть кому-нибудь отдавать такую власть, но герцогиня прекрасно знала, что вскоре ему наскучит играть с оловянными солдатиками. Организация охраны — это не перестановка фигур на карте. Ей нужно было лишь дождаться этого момента, чтобы вовремя выдвинуть нужную кандидатуру. Ее отец когда-то был неплохим офицером и уже давно засиделся без дела. Довериться по-настоящему можно было лишь семье, а пока что ни лишние уши, ни свидетели ей были не нужны. — Зайдите с нами внутрь Клод, пожалуйста, — распорядилась Рене, тут же зашагав к своим покоям. Элиза кинулась следом и, обогнав герцогиню, смиренно открыла перед ней дверь. Девушка, приподняв подбородок, вошла внутрь. Комната была залита сиянием многочисленных свечей — служанка успела подготовить ее покои к вечеру — но камин так и остался угнетающе мертвым. В комнате было прохладно. Рене передернуло. Словно почувствовав ее дискомфорт, Элиза засуетилась — отложила черное платье на ближайшее кресло, бокал и кувшин — на небольшой столик у окна и быстро придвинулась к камину, принявшись его растапливать. Клод, зайдя в покои последним, тихо закрыл за собой дверь. Рене жестом подозвала его к себе и грациозно прошла к письменному столу. Он еще никогда не пребывал в таком хаосе. Только сейчас состояние герцогини было достаточно спокойным, чтобы вообще обратить на него внимание. Все пространство столешницы оказалось завалено ворохом документов и бумаг. Венчала их изящная большая шкатулка с замочной скважиной по центру и обитый кожей дневник. Рене провела по переплету пальцами. Они тут же начали покалывать, словно она вбирала в себя силу. Его силу. Девушка усмехнулась. Стоило отдать Клоду должное — он принес ей действительно ценные трофеи, видимо, оставив де Ла-Рени с никому не нужными архивными бумагами. Стало заметно легче дышать, несмотря на тесноту корсета. Герцогиня, все еще улыбаясь, повернулась к своему информатору и без слов вытянула руку вперед ладонью вверх. Властно. Требовательно. Ни секунды не задумавшись, Клод вложил в ее пальцы небольшую, сложенную в несколько раз записку. Рене быстро развернула ее, руки больше не тряслись. Она вновь чувствовала себя собой. Девушка увидела внутри всего несколько коротких строчек с огромным количеством ошибок, которые были выведены корявым почерком: Завтра. На зокате. Там где выдоли мне свой первый зокас. Тело тут же охватило знакомым трепетом предвкушения. Так ощущался план, который пришел в движение. Осознание, что она — создательница пьесы, а не просто актриса в ней приносило ни с чем несравнимое чувство свободы. И контроля. — Что ж, кажется, завтра нам с Вами предстоит насыщенный день, Клод, — довольно промолвила Рене, указывая головой на шкатулку на столе и пряча записку в платье. — Сначала поможете мне разобраться с записями бывшего губернатора, а после нас вновь ждет Париж и… Ее пальцы прикоснулись к гладкой прохладной поверхности небольшого округлого предмета, которого совсем не должно было быть в кармане. Рене похолодела. Воздух хрипло вырвался из горла. Нет. Ею овладело оледенение. Ужас цеплялся когтистыми лапами за ее кожу, ползя все выше по телу, пока не сковал своей хваткой грудину. Нет. Нет. Нет. Едва вынуждая свои мышцы двигаться, она засунула свободную руку в противоположный карман, нащупав там еще одну такую же округлую крошечную бусину. Рене зажала предметы и рывком вытащила их наружу. Девушка посмотрела на свои стиснутые кулаки и плавно их раскрыла. Ее начала бить дрожь. Перед глазами были две жемчужины из ее ожерелья. Огонь свечей отблескивал от их поверхности. Такой идеальной. Такой издевательской. Рене закусила губу, чтобы остановить рвущийся из нее иступленный стон. Ее глаза заметались по комнате, в ушах стоял гул. Она моргала, пытаясь сдержать слезы. — Ждет Париж и…? — периферийным зрением она заметила, что Клод в недоумении смотрит на нее. Герцогиня уже не понимала, о чем он говорит. Его голос лился откуда-то с другого конца вселенной. Рене сделала несколько шагов вперед, не осознавая, куда направляется и что вообще хочет сделать. Я должна удостовериться, что оставшиеся бусины под кроватью никто не нашел. Лишь одна мысль пульсировала в голове. Ее бегающий по комнате взгляд остановился на служанке, которая сосредоточенно передвигала дрова в камине длинной кочергой. Рене показалось, что она пропустила удар под дых. Элиза доставала ее платье из шкафа. Она несла его в ванную. У нее был круглосуточный доступ к ее комнате. Глаза герцогини угрожающе заблестели. Ярость охватила все сознание. Перебросив бусину из правой ладони в левую, Рене стремительно направилась к служанке. Она схватила ее за руку и резко дернула на себя, грубо разворачивая. Элиза испуганно вскрикнула, но звук оборвался в полете, стоило девушке увидеть выражение лица герцогини. Она тут же задрожала, от страха выронив кочергу. — Что вам известно?! — рявкнула Рене. — Вы с ним заодно? — С к-к-кем, В-в-ваша С-с-светлость? — заикаясь, выдавила из себя Элиза. — Не стройте из себя идиотку! — герцогиня зло поднесла к глазам служанки дрожащую ладонь с бусинами. — Откуда это взялось в кармане моего нового платья?! — Я не знаю, мадемуазель! — Лгунья! В следующий момент Рене рассекла воздух свободной рукой и наотмашь ударила Элизу по лицу. Та жалобно пискнула. На щеке девушки тут же образовался ярко-красный гневный отпечаток чужих пальцев. — Лгунья! Ладонь еще раз со свистом разрезала воздух. Удар был такой силы, что служанка не смогла удержаться на ногах и осела на пол, всхлипывая. На ее лице теперь красовались несколько длинных царапин, оставленных ногтями герцогини. Из глаз Элизы текли слезы, она жалобно скулила, открывала рот, пытаясь что-то сказать, но не могла произнести ни слова. Рене схватила ее за волосы и рывком дернула вверх. — Лгунья! — герцогиня нависла над ней. — Говорите правду! — Ваша Светлость, что Вы творите? — ее сознания вновь едва достиг голос Клода, совершенно ошарашенный и растерянный. — Очнитесь! Его коренастая фигура возникла за спиной всхлипывающей на полу Элизы. Рене удостоила мужчину лишь секундным взглядом. Ей показалось, что информатор хотел потянуться к ее руке, удерживающей волосы служанки, но в последний момент передумал. — Вы видели меня? — герцогиня вновь впилась горящими глазами в Элизу. — Как давно вы следите за мной? — Я не понимаю, о чем Вы, Ваша Светлость! — та приложила ладони к груди, все ее тело ходило от испуга ходуном. — Сжальтесь! Умоляю! Рене хотелось расхохотаться. Жалость? Милость? Благосклонность? Она была лишена подобных даров. Александр играл с ней, не давая никаких послаблений. Почему же она должна быть великодушна к его помощникам? — Признавайтесь! — герцогиня еще сильнее дернула Элизу за волосы к потолку, та возопила. — Что он вам пообещал? Деньги, да? Всегда дело в деньгах! Остатки разума покидали ее, герцогиня подхватила с пола кочергу и сделала замах. Ее глаза уже пылали безумным огнем. Элиза взвизгнула, пытаясь увернуться, но хватка Рене на ее волосах была слишком крепкой. — Ваша Светлость! Тяжелая мужская ладонь все-таки легла на ее кисть, сжимавшую грубый металл, удерживая на месте. Рене в ошеломлении подняла голову и встретилась взглядом с Клодом. На лице информатора застыли шок и что-то весьма сильно напоминающее ярость. Нашелся защитник. Рене разозлилась еще сильнее. — Руки прочь! — прошипела она. — Иначе завтра прикажу их отрезать. Видит Бог, есть за что, месье. Его ноздри затрепетали, а желваки заходили, мужчина прищурился. Рене прожигала его недобрым взглядом в ответ. Элиза затравленно скулила. Зажевав губу, Клод все-таки разжал ладонь и сделал шаг назад, в напряжении наблюдая за разворачивающейся сценой. Герцогиня тяжело дышала, вмешательство информатора будто бы отрезвило ее. Рука, вцепившаяся в волосы служанки, обмякла, вторая ладонь чуть было не выпустила кочергу. Александр бы не стал прибегать к физическому насилию. Он действовал бы тоньше. Иногда достаточно страха. Герцогиня шумно вдохнула и усилила свою хватку на металле. Она поднесла кончик разгоряченного железа к шее Элизы, остановила в нескольких дюймах от кожи. Та вновь отчаянно взвыла. — Зачем вы подложили их? — громко и твердо спросила девушка. — Я ничего не подкладывала! — взмолилась служанка. — Я даже не знала, что в юбках были карманы, Ваша Светлость! — Врете! — выпалила Рене. — Только вы прикасались к платью. Это он вам сказал? Приказал изводить меня? — Кто он, мадемуазель? Она смотрела в глаза Элизы. Они были полны слез. Огромные, испуганные и… совершенно искренние. Не было ни капли притворства или лукавства. Никакого расчета. Просто чистый животный ужас. Благоговейный. Почти религиозный. Затем она услышала смех — заливистый, низкий, идущий сквозь стены, отчего сама чуть было не вскрикнула. Клод и Элиза смотрели только на нее, не оглядывались, не пытались понять этот необъяснимый феномен, словно ничего и не слышали. Смирись. Они и не услышат. Рене зло откинула кочергу на пол. — Я докажу! — она сверкнула глазами и выпустила волосы служанки. Та упала на пол, подобно тряпичной кукле. Герцогиня почти подбежала к лежащему на кресле измятому, пыльному черному платью и запустила руку в левый карман, достав оттуда ошметок своего ожерелья и вытряхивая бусины. Одну за другой. Все новые и новые. Разум не желал выходить из состояния онемения. Рене не понимала, что творит. Она не имела никакого представления, сколько жемчуга было нанизано на нити. Никогда не считала. Это было бы глупо, да и попросту безумно. Это ты — безумна. Девушка исступленно замотала головой из стороны в сторону. Заледеневшие пальцы выпустила платье. Она остановилась. Застыла. Нет. Безумен мир. Безумны все вокруг, если не замечают всего, что происходит. Не я. — Оставьте меня... — прошептала герцогиня. — Уходите. Никто не шевельнулся. Она чувствовала, как две пары растерянных глаз впиваются ей в спину. Слышала свое тяжелое дыхание. Был только один способ убедиться, что это те самые жемчужины. Единственный. Ее вновь мутило даже от одной мысли, что предстоит вернуться в комнату Александра. — Ваша Светлость, Вы уверены, что это разумно? — она услышала сзади хриплый голос Клода, затем раздалось несколько его приближающихся шагов. — Возможно, стоит пригласить лекаря? Воздух застрял в горле. Нетрудно было догадаться, что он подразумевал под этой просьбой. Ты — безумна, и это уже все видят. Признай. Рене зажмурилась, заталкивая слезы назад и расправляя плечи. Она медленно повернулась. Клод стоял в нескольких шагах от нее. Герцогиня вздернула голову вверх. — Не смейте, — усмехнувшись краем рта, отчеканила она. Клод сделал шаг назад. В его взгляде застыло какое-то нечитаемое выражение. — Но я же должна подготовить Вас ко сну, мадемуазель. Ваш корсет... Это был слабый дрожащий голос Элизы. Рене метнула взор за спину информатора. Служанка уже успела подняться на ноги, и сейчас стояла, прикрывая щеку рукой. По ее лицу продолжали катиться слезы. Такая хрупкая, такая уязвимая. Такая жалкая. Смотреть на это было невыносимо. — Выметайтесь! Выметайтесь оба! — не выдержав, вновь рявкнула Рене, зло указывая рукой на дверь. — Я дарую вам свидание! Пользуйтесь же этим, глупцы! Она вновь отвернулась, обхватив себя руками. Несколько секунд простояла тишина, нарушаемая лишь рваными всхлипами служанки, а затем герцогиня, наконец-то, услышала за спиной быстрые шаги. Спустя миг раздался скрип петель. Рене быстро оглянулась через плечо. Клод придерживал дверь для Элизы, та уже была в проеме. — И никогда не шутите со мной! — громко выпалила герцогиня им вслед. — Никогда! Иначе пожалеете. Служанка, еще раз жалобно всхлипнув, выскочила из комнаты. Информатор одарил Рене новым ничего не выражающим взглядом, девушка опалила его своим в ответ. Покачав головой, Клод вышел из комнаты, громко захлопнув за собой дверь. Рене тут же обрела способность двигаться. Ноги сами понесли ее к тайному проходу, рука сама нажала на цветок на стене. Тело само двигалось сквозь тьму к комнате Александра. Все повороты давно были изучены на память. Механизм в груди устойчиво бился, почти проламывая грудную клетку. Главное все сделать быстро. Она не могла понять, почему в ее голову настолько плотно вросла корнями мысль, что Александру нужно время, чтобы обрести форму. Рене закусила губу так сильно, что ощутила знакомый привкус железа. Он странно успокаивал. Еще один поворот — и вот она стояла у знакомой каменной кладки, пытаясь собраться с духом. Сейчас она не могла заставить себя даже заглянуть в смотровое отверстие. Рене медленно досчитала до десяти, после чего резко открыла потайную дверь и влетела в комнату губернатора. Она была погружена в совершеннейший мрак, и герцогиня тут же пожалела, что не додумалась взять с собой свечу. Девушка кинулась к ближайшему окну и резко распахнула гардины. Слабый тусклый свет луны и огни садов Версаля начали проникать в покои, окрашивая их тревожным оранжевым сиянием, от которого бросало в благоговейный холод. Не дав ему овладеть собой, Рене резко обернулась, почти ожидая увидеть Александра за своей спиной. По крайней мере его взгляд точно был на ней. Герцогиню встретила лишь заброшенная комната. Девушка облегченно выдохнула и тут же, перепрыгивая через разбросанные где попало вещи, почти подбежала к кровати, опускаясь на колени перед ней. Она заглянула под каркас, и горло тут же покинул хриплый писк. Их нет. Нет. На полу было пусто. Рене вновь жалостно застонала. Этот звук отдался эхом. Снова и снова. Девушка застыла. Вместо того чтобы затихать, стоны нарастали. Усиливались. Брали ее в кокон. Звук был вокруг. Прямо над ней. Сладострастные женские вскрики, полные удовольствия и желания, разносились по спальне. Под их аккомпанемент Рене, дрожа, выбралась из-под кровати. Все движения были скованны. Она не удивилась бы, если бы услышала голос Александра, если бы он заговорил с ней, если бы даже появился перед ней. Она уже видела подобное не раз, но это… Комната была совершенно пуста, а невидимая женщина стонала все громче. Звук лился откуда-то со стороны изголовья кровати. — Да! Да! Да! — вскрики полные похоти, наслаждения и страсти. Кожа герцогини начала гореть, она вскочила на ноги и отшатнулась. Теперь Рене слышала не только стоны. Влажный, ритмичный, узнаваемый звук сношения, от которого невидимая женщина кричала все выше и самозабвеннее. Раздался исступленный мужской рык, затем — громкий шлепок, а за ним — заливистый женский смех. Щеки Рене пылали, а бедра начали предательски пульсировать. Сердце же отчего-то ныло. Было так больно и неприятно, словно его проткнули кинжалом. Даже воздух казался мучительным. Герцогиня, не помня себя, побрела к тайному проходу. Медленно, словно хотела, чтобы ее остановили, но этого не произошло. Звуки сношения продолжали стоять в ушах. Почему так больно? В груди будто бы кровоточило. Вкус железа вновь раскрывался на языке. Герцогиня захлопнула потайную дверцу, но женские стоны будто приросли к ее естеству. Рене бездумно продвигалась назад к своей комнате, продолжая их слышать. Больно. Очень больно. Герцогиня тяжело вдохнула. Кулаки непроизвольно сжались. Он должен принадлежать мне. Все, что от Александра осталось, должно было стать ее. Даже дух. Даже стоны, которые он вызывал, должны были достаться ей. Ярость поднималась к горлу, она захлебывалась в ней. Какой же он невыносимый. Задающий правила игры. Манящий ее за собой. Ловящий на живца. На чертовы жемчужины, которые и привели ее в эту проклятую комнату. Всегда на шаг впереди. Рене начала идти быстрее. Догонять так надоело. Хотелось вести, хотелось задавать темп. Хотелось, чтобы это Александр не мог за ней угнаться. Когда герцогиня вернулась в свою комнату, то была уже почти спокойна. Дыхание восстановилось, и даже руки практически не тряслись. Твердым шагом Рене подошла к письменному столу и выдвинула верхний левый ящик, доставая небольшой, перевязанный атласной лентой сверток. Герцогиня положила его на стол и аккуратно раскрыла. Внутри, в специальных маленьких карманах, покоилось несколько десятков отмычек — разных размеров, разной толщины, длины и формы. Девушка взяла в руки шкатулку — она неожиданно оказалась очень увесистой — и внимательно изучила замок. Он представлял собой сложный механизм, на его поверхности были выгравированы изящные узоры и символы. Рене скривила губы. Конечно, Александр приобретал для себя только самое лучшее. Секреты для него были важнее жизни. Рука девушки потянулась к свертку. Она выбрала тонкую, слегка изогнутую отмычку — на ее серебре мягко играло пламя свечей — и отработанным движением вставила в замочную скважину. Девушка осторожно повернула металл, затаив дыхание. Механизм не поддавался. Она нахмурилась, но не удивилась. Рене и не ожидала, что справится с первого раза. Герцогиня склонилась над своей коллекцией, глаза перебегали от одного кармана к другому, разум усиленно работал, пытаясь сопоставить замок и нужную форму. На этот раз девушка выбрала более толстую и прочную отмычку, стальную, крепкую. Она вошла в отверстие с приятным щелчком, но когда Рене снова попыталась ее повернуть, металл заклинил в полуобороте и дальше не шел. То же самое произошло и на третий, и на четвертый разы. Напряжение становилось все более густым и тревожным, а ее разочарование росло, но решимость толкала вперед. Шкатулка и все, что было в ней, притягивала, словно волна, уносящая на глубину. Тяжело вздохнув, Рене вытащила новую отмычку — сложной конструкции, полную неправильных углов, спиралей и засечек. С ней было неудобно работать, она требовала идеально выверенных движений. Закусив губу, девушка вставила тонкий металл в замочную скважину. На лбу выступила испарина. — Медленнее. С губ сорвался свистящий хрупкий звук. Она услышала шепот Александра — не то издевающийся, не то поучительный, не то сопереживающий. Рене уже не могла понять, лился ли он из стен или сочился ядом из ее головы. Воспоминания об этом же слове, которое он не один раз произнес всего лишь несколько часов назад в ванной, управляя процессом ее самоудовлетворения, отозвались новым пожаром между ног. Она знала, что оглядываться за спину нет никакого смысла. Либо же просто боялась это сделать. Герцогиня вновь задержала дыхание, проворачивая отмычку в замке так медленно, как только могла. Она прищурилась, и в момент, когда уже ожидала, что сейчас ее движение привычно застопорится, раздался щелчок — триумфальный и успокаивающий. Девушка не смогла сдержать широкой улыбки, утирая холодную испарину со лба. Рене отложила отмычку в сторону и уверенно открыла шкатулку. Она была набита бумагами выше краев. Сверху лежало письмо в красивом конверте из дорогой плотной бумаги, сургучная печать была аккуратно срезана. Оно казалось странно знакомым. Рене отложила его в сторону и начала перебирать документы. Тут было все — имена и месторасположения его агентов, суммы, которые он им платил, расписаны их сильные и слабые стороны, предпочтения, страхи, особые умения. Несколько десятков листов со списками должников. Была отдельная папка, озаглавленная «Подозрения». Даже беглого ознакомления с ней было достаточно, чтобы понять — Александр собрал компромат на половину двора. К своему удивлению, Рене ни на одном из документов не увидела своего имени. Она пробежалась взглядом по бумаге с паролями, которые позволяли проникать в места собраний различных гильдий, карту расположения тайников, где Александр оставлял и забирал корреспонденцию. Архивные записи старых операций. Рене поняла, что чем больше открывается ее взору, тем сильнее она начинает дрожать. У нее в руках была почти вся его жизнь. Его суть. Все, чем он был. Он мой. Часть его теперь навеки моя. Хоть какая-то. Улыбка герцогини становилась все шире. И чувство, которое охватывало ее, подозрительно сильно походило на счастье. Девушка начала смеяться. На всю мощь своих легких, задрав голову к потолку. Она хохотала и хохотала, пока ее не начали душить слезы, непонятно откуда и зачем взявшиеся. Это просто объедки. Крохи. Мысли нещадно бились в голове, и от них болело все тело. Это просто иллюзия. Это не он. Рене сжала ладонями веки и несколько раз с нажимом промассировала их по кругу. Когда она вновь открыла глаза, то взгляд упал на конверт из плотной ткани. Почему он такой знакомый? Девушка взяла его в руки и, не в силах перебороть своего любопытства, вытащила и раскрыла письмо. Дыхание перехватило. Она узнала строчки почти сразу же. Свои собственные. Иногда мне кажется, что меня затягивает на глубину, и я не знаю, как мне с ней справиться. Что, если я совсем не умею плавать, папá? Я боюсь. Боюсь той версии себя, которой могу стать. Бумага выпала из ее рук. Девушка неосознанно начала пятиться назад от стола, трясясь всем телом, пока не уперлась бедрами в кровать. Рене осела на мягкую перину, но даже это положение ощущалось недостаточно устойчивым. Герцогиня опускалась все ниже, на бок, пока голова не утонула в подушке. Строчки будто бы кто-то выжег перед ее глазами. Она знала, что Александр читал ее письма, но не допускала даже мысли, что некоторые еще и хранил. Рене не могла взять в толк, зачем. Не понимала, что чувствует теперь. Почему внутри все пело и болело одновременно. А еще никак не могла объяснить себе, куда делась девушка, писавшая эти строки. Возможно, она умерла — еще раньше человека, который привез ее сюда. Несколько лет назад. Ее вновь начали душить рыдания. Герцогиня подтянула колени к груди — так близко, как только ей позволяло платье и корсет — и обняла их руками. Долгое время она слышала лишь треск камина, свое неровное дыхание и тихие рваные всхлипы. Рене не знала, сколько пробыла в таком состоянии. Возможно несколько часов. Свечи умерли, и даже горящие дрова начинали угасать, оставляя комнату лишь во власти красноватого света углей. Ее подушка намокла от слез, но на глазах они высохли. Девушка больше не плакала. Просто лежала в апатии, надеясь на то, что Морфей смилостивится над ней хотя бы сегодня, но он оказался на редкость бессердечным. Тело отзывалось истошной болью и агонией в тисках корсета. А затем она услышала шаги. Вкрадчивые, едва различимые. Кошачьи. Рене сглотнула. По комнате начал разноситься аромат ванили и корицы. Он здесь. Мысль отдалась в голове одновременно обреченностью и какой-то постыдной мрачной радостью. Александр шел к ней, и чем ближе он был, тем больше ее бил озноб. Шаги внезапно застыли. Рене остекленевшим взглядом всматривалась в одну точку на стене в полутьме. Она ощутила как за ее спиной просела перина, шелест покрывал, движение. Девушка чувствовала тяжесть чужого тела рядом. Пронзительный взор прожигал ее затылок. Дыхание стало быстрым и поверхностным. Сухие холодные пальцы зарылись в ее волосы, скользнули ниже, прошлись по шее, увеличивая нажим, опустились к спине, чужие ногти оставляли чувственные полосы на коже, тянулись дальше — до самого выреза платья. Рене дрожала, не понимая, чего ожидать. Хотелось кричать, но возглас ужаса застрял в горле. Руки Александра были на лифе, сзади. Теперь она то ощущала его прикосновения, то нет. Даже те, что были, казались легче взмаха крыльев бабочки. Papillon. Рене горько усмехнулась. Неожиданно она ощутила, что лиф начал сползать с ее плеч, а затем — еще более внезапное, но такое блаженное освобождение в грудях. Пальцы Александра развязывали узлы ее корсета. Каждая клетка тела, вырванная из объятий жесткого каркаса, уносилась в поднебесье. Между ног вновь стало жарко. Стоны рвались из груди, и у нее уже не было сил, чтобы их останавливать. Она услышала мрачный холодный смешок за своей спиной, и этот звук отозвался фейерверками в ее сознании, и еще более неистовой влажной жарой между бедер. Рене закрыла глаза, зарываясь виском в подушку. Давление на талии и ребрах тоже ослабло. Было так хорошо. Так великолепно. Девушка вновь застонала, протяжно и громко, от удовольствия. Она ощутила прикосновение холодного пальца к своему плечу. Александр, едва дотрагиваясь, вел им по ее руке вниз, до кисти, а затем обратно. Ей казалось, что от ее кожи отскакивали искры. — Я вновь Вас спасаю, mon papillon, — услышала она хриплый вкрадчивый шепот над своим ухом. Дыхание обожгло ее щеку. Не то холодом, не то жаром. Ее голова кружилась. Было очень трудно заставить себя говорить. — Или губите? — все же удалось вымолвить ей. Александр вновь рассмеялся, и казалось, что от его хохота темнота стала еще гуще, еще беспросветнее, еще опаснее. — Зависит от Ваших желаний, мадемуазель, — она услышала кривую усмешку в его голосе. — Я могу быть как палачом, так и лекарем. Рене улыбнулась в ответ. Она знала, что это провокация. Он словно говорил ей, что ее судьба — либо эшафот, либо монастырь для блаженных. Я не сошла с ума. Не дождетесь. Рене облизала губы. — Вы не подходите ни для какой роли, — процедила сквозь зубы герцогиня. — А для какой же подхожу? Его сухие губы скользнули по раковине ее уха. Девушка ахнула. Он медленно описал языком его окружность, спускаясь к мочке. Рене почувствовала лёгкую острую боль от укуса и вновь застонала. — Думаю, я знаю, в какой роли Вы меня так отчаянно хотите видеть, mon papillon. Она ощущала его дыхание на шее и, словно против своей воли, дернулась, вжимаясь головой в подушку и оголяя ее. Приглашая к поцелую. Требуя его. Настаивая на нем. Ей было плевать, что это неправильно, плевать, что он мертв, плевать, что она его ненавидит. Неистово. Вечно. Ей хотелось стонать, как та женщина в его покоях. — Мы связаны, — Александр вновь расхохотался. — Я же говорил. Когда Вы начнете меня слушать? Он так и не поцеловал ее, издевательски отстранившись, но его палец продолжал танцевать по ее плечу, не прекращая этой чувственной пытки, тело девушки вибрировало от напряжения. Душа вспыхнула злостью. — Я избавлюсь от Вас, — прошептала герцогиня. — Я так не думаю. Тем более, что Вы уже один раз пытались, — его палец внезапно оставил ее плечо. — Не отсечете же Вы себе голову, Рене? Александр резко черкнул ее ногтем по шее, а затем схватил за бедро и сжал. Сильно. До боли. Рене вскрикнула и неосознанно подалась ягодицами назад, надеясь почувствовать его твердость и его силу. Но она соседствовала лишь с пустотой. — Спасение и погибель — иногда одно и то же, — шепот Александра вновь был над ухом. Рене отчаянно хотелось повернуться, но она боялась. Ей было страшно увидеть его, но еще больше — пустую постель. Поэтому она так и оставалась лежать на боку в блаженном неведении. Последнее, что девушка помнила, прежде чем погрузиться в тревожную дрему, были ритмичные движения его руки, сжимающей и разжимающей ее бедро и сухие губы, танцующее по окружности ушной раковины.

***

Строчки расплывались перед ее глазами, а голова казалась чугунной. Одна из редких ночей за последнее время, когда ей все-таки удалось забыться, не принесла ни покоя, ни отдохновения. Рене сгорала даже во сне, наполненная тревогой, волнением и возбуждением. Тело гудело ими, разум так ни на секунду и не пришел в состояние забвения, выдавая на-гора образы, страхи, мечты и желания. Александр был в каждом из них, и на утро Рене совсем перестала понимать, какая часть ее воспоминаний — истинна, а какая — образы из сновидений. Когда она проснулась, то вновь была одна, подушка рядом с ней не выглядела смятой, покрывало оказалось идеально ровным, словно к нему никто и не прикасался. Но ее лиф и корсет были развязаны. Версаль вновь пребывал в объятиях стихии. Сильный косой дождь барабанил в окна. Тучи за окном были настолько темными и низкими, что день казался ночью. Рене сидела за письменным столом в мягком массивном кресле. Покои Людовика утопали в огнях свечей. Герцогиня вновь попыталась сосредоточиться на бумагах Александра. Клод стоял за ее спиной — она то и дело обращалась к нему за дополнительными разъяснениями. Его Величество сидел на стуле посреди комнаты и с завидной периодичностью кидал неодобрительные и настороженные взгляды на информатора, а особенно — на его потертый, далеко не первой свежести камзол. Вокруг короля порхал высокий изящный мужчина с ножницами. Месье Пюэль слыл самым модным и популярным цирюльником среди парижской знати. Принц Филипп регулярно пользовался его услугами и, как он сам говорил, «золотыми руками». Его Высочество и убедил брата пригласить того во дворец, но Людовик, вероятно, не испытывал восхищения перед навыками новоприбывшего, как и не питал к нему особого доверия, иначе не попросил бы Рене во время сегодняшнего завтрака присутствовать на предстоящей стрижке. Скрипя зубами, но одаривая Его Величество светом и мягкостью своей улыбки, которую совершенно нельзя бы было отличить от искренней, герцогиня тут же согласилась. Людовик вновь нуждался в отражениях, и она готова была стать самым лучшим зеркалом. Преступно — разбрасываться королевскими приглашениями. Не в момент, когда ее положение было так шатко, не под пристальным взором мадам Скаррон, которая не преминула бы занять ее место в случае отказа и продолжать околдовывать Людовика сказаниями о Боге, заповедях и добродетели. Эта женщина была настоящей ведьмой, это она должна была гореть на костре, а не те несчастные знахарки, которых де Ла-Рени отловил во Дворе Чудес. Рене была рада, что Людовик по крайней мере смог сохранить в себе достаточно благоразумия, чтобы не обращаться за советами о прическе к женщине, которая почти все время покрывала волосы платком. — Слишком длинно, — неодобрительно выпалил король. — Пожалуйста, покороче. Рене чуть слышно выдохнула, напрягая шею, чтобы случайно не покачать головой в раздражении. Она подняла глаза на Людовика — тот, нахмурившись, разглядывал себя в небольшом зеркале. По какой-то причине смотреться в те из них, что были принесены извне Версаля оказалось можно, в то время, как остальные должны были оставаться задернутыми. Герцогиня не могла понять, мучила ли ее мигрень из-за недостатка сна и еды или виной тому — непоследовательность и ситуативность суеверий и обычаев. Действо, на котором она присутствовала, было даже еще менее увлекательно, чем девушка ожидала, когда сообщила Его Величеству, что будет параллельно просматривать документы Александра, чтобы быстрее перенять управление его сетью шпионов. Я хочу служить Вам и в угоду Вашей славе так хорошо, как только способна Слова, сказанные королю за чашкой утреннего, не слишком крепкого, а оттого какого-то безликого и безвкусного чая, вновь пронеслись в голове герцогини. Людовик в тот миг одарил ее взглядом, полным привычного восхищения, и засиял в ответ, чем немного рассеял поселившееся в ней отчаяние. К счастью, она все еще могла управлять королем, не вдаваясь в ложную набожность. Какой бы хорошей актрисой Рене ни была, отыгрывать монашку она стала бы лишь в последнюю очередь и в самом крайнем случае. — Этого агента нужно вычеркнуть, — прошептал Клод, склонившись над ее ухом. Информатор указал пальцем на имя. Его поведение после вчерашнего было подчеркнуто профессиональным и отстраненным. Он ни разу не пытался заговорить с ней о произошедшем срыве. Рене это устраивало. Элиза с утра тоже усиленно пыталась вести себя как обычно, но герцогиня успела заметить, какими припухшими были ее веки, словно служанка провела всю ночь в рыданиях. Царапины на ее щеке все еще были видны. Рене сосредоточилась, пытаясь не обращать внимания на раздражающий звук работающих ножниц. Она вгляделась в острый, стремительный, бескомпромиссный, лишенный любых закруглений почерк Александра. Клови Боден. Родился в 1646 году. Место дислокации: Париж. Сильные стороны: стрельба, рукопашный бой, верховая езда, добрый, приветливый, может ужиться почти с любым напарником, даже самым сложным и проблемным. Слабые стороны: болтлив, глуповат, рассеян, поддается влиянию. — Почему нужно его вычеркнуть? — Рене нахмурилась. — Он погиб? — Мы же просили покороче! — возмутился Людовик, вновь заглядывая в зеркало. — Это все еще слишком длинно! Неужели вы не видите? Клод вздохнул и закатил глаза. Впервые в жизни герцогине захотелось последовать его примеру. Эта нудная борьба с дюймами шла уже около получаса. — Клови решил покинуть службу после смерти месье Бонтана, — вновь сосредоточившись на герцогине, сообщил информатор. По механизму на месте ее сердца будто бы саданули ногтями. Александр вызывал в своих людях такое благоговейное уважение и трепетный страх, что они даже отказывались работать без него. Не хотели быть под ее началом. Рене презрительно изогнула губы. Она чувствовала себя сейчас даже не подделкой или заменой. Ей казалось, что она дешевка. Вряд ли месье Боден станет последней потерей. Вероятно, далеко не всем еще известно о смерти губернатора, а значит, ее потенциально может ждать большой исход агентов. — Кто-то еще ушел? — Рене искоса взглянула на Клода, вычеркивая имя месье Бодена из списка. Тот лишь мрачно кивнул и потянулся к бумагам, которые она пока что не успела просмотреть. Его грубые пальцы быстро перебирали листы. Наконец, он вытащил один из них и положил перед девушкой. Рене начала читать, почерк Александра на этих строчках все еще был узнаваемо резок, но будто бы чуть более смягчен. Бьянка Барро. Родилась в 1641 году. Место дислокации: Париж. Сильные стороны: соблазнение, провокации, ложь, манипуляции, идеальные манеры (если захочет), очень красивая, умная, острая на язык, в совершенстве знает испанский, выносливая, стойкая, абсолютно невозмутимая. Слабые стороны: неравнодушна ко мне. Рене зажевала нижнюю губу. Неравнодушна ко мне. Только Александр мог бы посчитать такое слабой стороной. Что ж, по крайней мере уход мадемуазель Барро можно было без труда объяснить. Герцогиня не чувствовала обиды. Нет, в ее душе поднялось что-то гораздо более темное, опасное и неприятное. Злорадство. Ревность. Уязвленное эго. Она была рада, что ей не придется работать со шлюхой Александра, хотя части ее было бы интересно увидеть реакцию этой самой Бьянки, если бы та узнала, что именно новая глава шпионской сети убила ее первоначального создателя. Именно к этой загадочной герцогине Марли ее обожаемый идол и являлся по ночам, никак не мог отпустить. Александр — мой. Рене холодно улыбнулась, резко и жирно вычеркивая имя мадемуазель Барро с бумаги и надеясь, что так же легко оно выветрится и из ее разума. — Это коротко! — обреченно взвыл Людовик. Он раздраженно вскочил на ноги и подбежал вместе с зеркалом к окну, чтобы рассмотреть свою новую стрижку на свету. Рене оперлась виском на средний и указательный пальцы, в растерянности наблюдая за ним и не понимая, чего тот собирался добиться. Снаружи было даже темнее, чем внутри. Видимо, король это тоже быстро понял, потому что яростно выдохнул, как только достиг гудящих от дождя и ветра окон. — Это катастрофа! — Людовик резко обернулся и впился недовольным, обиженным взглядом в цирюльника. — Неужели вы не могли найти золотую середину? Месье Пюэль, несмело подвернув концы пышных усов, начал, заикаясь, рассказывать Его Величеству о тонкостях создания объема и рельефа, но королю, судя по всему, были не очень интересны его оправдания. — Что Вы думаете, моя жемчужина? — перебил цирюльника Людовик, переведя молящий взгляд на Рене. — Насколько это плохо? Герцогиня несколько секунд промолчала, внимательно его оглядывая. На самом деле волосы короля выглядели куда здоровее и ухоженнее, чем за все время, что она его знала. В прическе появилась текстура, слои. Это была… мастерская работа, но Людовику не нужна была правда. Ему необходимо отражение. Максимально хорошо соответствующее его состоянию. — Ваше Величество, Солнце невозможно испортить — оно будет блистать всегда, неважно, сквозь какую призму мы на него смотрим, — Рене мягко улыбнулась и грациозно встала из-за стола, подойдя ближе к королю. — Но, к сожалению, я вынуждена признать, что сейчас Ваша прическа стала слишком напоминать ту, с которой ходит Ваш брат. Это не плохо, просто не настолько ярко, каким всегда были Вы. Герцогиня поднесла руку к лицу Людовика и плавно заправила одну из прядей ему за ухо. Его Величество перехватил ее ладонь и оставил на ней благодарный влажный поцелуй. В душе Рене поднималась волна довольства. — О, милая Аврора, Вы умеете выражать словами мои мысли лучше, чем кто-либо другой, — король мечтательно улыбнулся ей, а затем обернулся к цирюльнику. — Вы услышали даму. Нам добавить нечего. Александр, мой покойный камердинер и друг, знал, как сделать правильно. В его действиях всегда была душа. Рене до боли сжала зубы, радуясь, что Людовик на нее не смотрит, потому что было совершенно невозможно скрыть презрение, которое сейчас отразилось на ее лице. Конечно, Александр же никогда не ошибался. Всесильный. Уникальный. Компетентный даже в тех вопросах, в которых был совершеннейшим любителем и профаном. Удивительно, что король всерьез мог думать, будто человек, у которого не было души, способен вдохнуть ее хоть во что-то. Из размышлений ее вырвал внезапный стук в дверь, почти смешавшийся с ударами дождя об окна. Девушка вздрогнула. — Войдите! — громко распорядился Его Величество. В следующий миг в комнату строевым шагом зашел один из швейцарских гвардейцев. Он быстро поклонился. Король повел рукой, позволяя ему встать. Мужчина приосанился. — Граф Манчини прибыл, Ваше Величество, — отрапортовал он. — Ожидает аудиенции с Вами в Зале Заседаний. Рене нахмурилась и недоуменно воззрилась на Людовика. К ее ошеломлению, король вовсе не выглядел удивленным. Словно он знал, что Жюль прибудет ко двору. Словно он пригласил его. — Прекрасно, Мы вскоре подойдем, — словно в подтверждение ее слов, Его Величество быстро кивнул. Гвардеец, еще раз поклонившись, направился к двери, вскоре скрываясь за нею. Людовик повернулся к цирюльнику. — Мы крайне недовольны, месье Пюэль, — король сверкнул своими янтарными глазами. — Но Мы готовы дать Вам второй шанс через несколько месяцев. Не справитесь вновь — найду кого-то другого. Можете быть свободны. — Конечно, Mon Roi! — выдохнул цирюльник не то в облегчении, не то в испуге. — Благодарю Вас. Благодарю Вас, сир. Быстро собрав ножницы, гребни и расчески в небольшую дорожную сумку, месье Пюэль, несколько раз поклонившись, начал пятиться к двери, словно боялся, что если обернется к королю спиной, то только оскорбит его еще сильнее. Он решился развернуться, лишь когда окончательно выскальзывал из комнаты. Людовик прошел ближе к кровати и небрежно указал на лежащую на ней мантию, украшенную мехом соболя. Несколько слуг тут же кинулись к одеянию и принялись помогать королю облачиться в него. — Вы вызвали ко двору графа Манчини? — осторожно промолвила Рене, сделав несколько шагов к Его Величеству. — Я удивлена. — Габриэль де Ла-Рени вчера во время обыска в комнате Александра обнаружил его неотправленное письмо к графу, — Людовик вытянул руки в сторону, чтобы слуги смогли лучше натянуть мантию ему на плечи. — Он хотел назначить его главой Швейцарской Гвардии перед смертью, но не успел отправить письмо. Я хочу исполнить его… последнее желание. Голос короля дрогнул в конце, он почти всхлипнул и опустил голову к полу. Рене, воспользовавшись моментом, метнула раздраженный взгляд на Клода. Тот нервно облизал губы и поправил шейный платок. — Насколько я помню, год назад Вы не приветствовали его возвращение ко двору, мой господин, — герцогиня повернулась назад к Людовику, пытаясь придать своему лицу скорее растерянное, чем разъяренное выражение. — Переживали о влиянии, которое граф Манчини может оказать на Вашего брата. Его Величество поднял на нее глаза. Они блестели от слез. На Рене сейчас смотрел совсем не король. Это был ребенок. Растерянный, испуганный, ищущий ответы на огромное количество вопросов. — Он не доставил проблем в прошлый раз, и мне нужен новый глава Швейцарской Гвардии, Рене, — промолвил Людовик, голос звенел от напряжения. — Вы заметили, что возле моих покоев сегодня не было гвардейцев? Знаете, почему так произошло? Герцогиня молчала. Ответ был ей известен, но она не посмела бы озвучить его — это могло оскорбить короля. Он должен был промолвить истину самостоятельно. — Я не смог составить корректно ни график, ни схему патрулей, — Людовик так и поступил почти сразу же. — Я не знаю, как Александр со всем этим справлялся. Это… невозможно. Рене хотелось от злости отвернуться, но она не смогла, потому что после изучения доставшихся ей документов чувствовала что-то похожее. И каждая похвала в сторону мертвого губернатора служила словно бы очередным доказательством ее несостоятельности и непрофессионализма. Посредственности. Герцогиня шумно выдохнула через нос. — Отчаяние не должно толкать Вас на назначение на важные посты людей, которые не вызывают ни доверия, ни симпатии, — выпалила Рене. Возможно, она перегнула палку. Либо же ей не удалось полностью скрыть агрессию и презрение в своем тоне. Глаза Людовика недобро блеснули. — У Вас есть предложения получше, герцогиня Марли? — процедил он, небрежно взмахнув рукой. Девушке показалось, что он ударил ее титулом по лицу. Так холодно, отстраненно и безличностно он прозвучал. Она не подала виду. Лишь вздернула голову вверх. — Мой отец. — Ваш отец? — Людовик ошарашенно уставился на нее, словно она предложила ему отречься от престола. — Брат казненного бунтовщика? — Вы знаете, что моя семья понятия не имела о политических игрищах моего дяди. Он использовал нас. Использовал меня! Ребенка! — Рене сделала несколько шагов к Людовику, придавая лицу самое хрупкое выражение, на которое только была способна. — Вы простили меня. Защитили меня. Поэтому я сейчас подле Вас. В Ваших покоях. Неужели Вы не готовы даровать милости прощения и моему отцу? — Он давно прощен мною, Рене, — тон Людовика смягчился. — Но когда дело касается таких назначений, то важна каждая деталь. Его брат — слишком большое пятно на репутации. — Мой отец показал себя умелым офицером во время битвы при Ле-Авене! — Память о его воинской славе перекрывается послевкусием Фронды. — Зато память о том, что граф Манчини — гуляка и повеса, конечно же, утекла в Лету! — Достаточно, Рене! — рявкнул Людовик. — Достаточно! Она оцепенела. Король никогда не кричал на нее, никогда доселе не повысил голос. Пелена паники почти застелила глаза. Ей казалось, что она только что умудрилась сломать что-то невероятно важное, и больше никогда ей не склеить этого воедино. Инстинкт ударил в голову почти сразу же. Плачь. Ну же! Покажи свою слабость. Словно по заказу, горячие соленые слезы хлынули из глаз, покатились аккуратными тонкими дорожками вниз по лицу. Рене затряслась всем телом и обхватила себя руками. Людовик в оцепенении наблюдал за ней несколько секунд, а потом быстро сократил оставшееся расстояние и заключил ее в крепкие объятия. Герцогиня вжалась лбом в его ключицы, беспрестанно шмыгая носом и всхлипывая. — Простите меня… простите меня, Ваше Величество, — исступленно бормотала Рене ему в кожу. — Я… я не знаю, что на меня нашло. Людовик гладил ее по голове, по спине, покачивал в своих руках, а она расслаблялась в его захвате, по привычке пытаясь стать еще меньше, чтобы вызвать больше желания ее защитить. Ладонь короля легла под подбородок девушки, он поднял ее лицо на себя. Рене посмотрела на него сквозь хрустальную поверхность слез. — Это Вы меня простите, моя жемчужина, — промолвил он, утирая влагу с ее лица. — Мое поведение было недостойно. Эта злость, этот крик, эта ярость — они не богоугодны, а ведь именно к единению с Ним я сейчас и стремлюсь. Я должен стараться лучше. И исповедаться об этом эпизоде перед Жаком-Бенинем, надеясь на прощение. Рене все еще нужно было поддерживать спектакль, но ей хотелось горько хохотать. Кто бы мог подумать, что религиозный фарс, в который Людовика втянула мадам Скаррон, окажется ей на руку? Герцогиня хрупко выдохнула и выжала из себя слабую благодарную улыбку. — Вы не сделали ничего, за что мне нужно бы было Вас прощать, мой король, — прошептала она, прижимая его ладонь к своей щеке. — Я сам не свой после всего, что произошло. Так много свалилось на мои плечи, после… — Людовик зажмурился, словно пытался затолкать назад собственные слезы. — … после его смерти. Герцогиня заставила себя расслабиться. Не реагировать. Александр в могиле, пусть и не полностью. А она греется в лучах Солнца. И никому не позволит у нее этого отобрать. — Теперь Вы понимаете, почему мне нужно как можно быстрее избавиться от лишней ноши? Она угнетает меня… — король открыл глаза и приблизил свое лицо к ее, всматриваясь в глаза. — Жюль Манчини будет назначен новым главой Швейцарской Гвардии и вновь возьмет на себя руководство мушкетерами. Это решение окончательное. Я доверяю суждению Александра. Даже после его смерти. Рене тяжело сглотнула, вынуждая себя и дальше ласково смотреть на Его Величество. — Я понимаю, мой господин, — прошептала она, тихо признавая свое очередное поражение. Людовик улыбнулся шире и поцеловал ее в лоб. Целомудренно, словно ребенка, а затем слегка отстранился, выпуская ее из объятий. Рене проскользила ладонями по его корпусу вниз, после чего скромно сложила руки в замок перед собой. В душе пылало яростное пламя недовольства, но ни один из его языков так и не смог отразиться на ее лице. — Я должен идти, мадемуазель, — король стиснул челюсть, очень красноречиво заявляя, что перспектива его совсем не радует. — После мне предстоит длительный Conseil du Roi. Так что я оставляю спальню полностью в Вашем распоряжении. Надеюсь, что Ваш день будет продуктивным, моя Аврора, и уже совсем скоро Вы сможете выполнять обязанности Александра в полной мере. Во славу Франции. — Приложу все силы, мой король, — Рене изогнулась в реверансе. — Нет в этом мире большей награды, чем служить Вам. Людовик взял ее руку в свои и, слегка размяв костяшки, поднес к губам, оставляя еще один быстрый поцелуй на ее коже, а затем, слегка поклонившись, проследовал к двери, скрываясь за ней. Рене проводила его взглядом, а в ее ушах вновь стоял хриплый хохот Александра. Всегда на шаг впереди. Человек, который навязывал свою волю даже из могилы. Герцогиня поджала губы и обернулась к Клоду. Тот так и продолжал стоять в глубине комнаты у письменного стола. Информатор молчал под гнетом ее тяжелого взгляда. — Объяснитесь, может быть? — прошипела девушка сквозь зубы. — Как Вы могли допустить, чтобы де Ла-Рени дотянулся до этого письма? — Ваша Светлость, его не было среди документов губернатора, — твердо промолвил Клод. — По крайней мере сверху. Если бы я его увидел, то обязательно забрал бы. Рене несколько раз отсутствующе кивнула, медленно возвращаясь назад к своему креслу. Ноги казались ватными. Власть, вытекающая прямо из рук, — одно из худших чувств на земле. Она могла бы винить во всем Клода. Людовик бы так и сделал, она почти не сомневалась. Но это была бы ложь. Ответственность за провал была лишь на ней — это ее постыдная трусость и бегство в Париж решили исход событий, иначе документы давно уже были бы у нее и, возможно, вместе с ними — и вся Швейцарская Гвардия. Даже мушкетерский корпус. Сейчас же они — в руках откровенно враждебно настроенного к ней человека. Не надо было просить те сережки. Девушка тяжело упала в кресло. — Давайте продолжать, — устало прошептала она. — Осталось не так много. Ей показалось, что Клод облегченно выдохнул, когда вновь ступил ей за спину. Герцогиня взяла в руки очередную страницу. Шпионская сеть — единственный запасной козырь, который еще у нее остался. Если Людовик все же когда-нибудь охладеет к ней, и она не успеет обезопасить свой статус в его жизни, то дело Александра поможет ей остаться при дворе и с влиянием. В монастырь можно отослать надоевшую куклу, но не нового кукловода. Глаза девушки вновь скользили по строчкам. Имена, года рождения, особенности, детали. Потоки информации, скрупулезно собранные, подмеченные, зафиксированные. Он был великим человеком. Рене пыталась одернуть себя за эту мысль, но она упорно возвращалась в голову. Гудела в ней, стонала. Женским глубоким мелодичным голосом. Герцогиня остекленелыми глазами прожигала дыру в бумаге. Сначала звуки можно было бы принять за вой ветра за окном, за разгул бури. Но нет. Это была не стихия — это была страсть. Человеческая, пусть и неземная. Она казалась еще более первобытной и животной, чем вчера вечером. Женщина не просто стонала — она кричала. Звук чистейшего экстаза. Полного растворения в удовольствии. Сладострастные, совершенно непристойные и развратные ноты симфонии, доносившейся из соседней комнаты. Из покоев Александра. Либо же из ее головы. И вновь Рене не знала, что хуже. — Герцогиня, что-то произошло? Голос Клода звучал словно не над ухом, а за несколько сот пье от нее. Рене поняла, что сжимает стол, костяшки пальцев побелели. Грудь прерывисто и высоко вздымалась, дыхание казалось таким хриплым и громким. Она даже не могла вспомнить, когда успела выпустить из рук бумагу. Девушка поднесла дрожащую ладонь к лицу и несколько раз промассировала переносицу. — Конечно, Вы не слышите... — мрачно хмыкнув, прошептала она и покачала головой. — Смею Вас уверить, Ваша Светлость, со слухом у меня все хорошо, — информатор прозвучал почти обиженно. Рене расхохоталась откидывая голову к спинке кресла. Краем глаза она заметила, что мужчина растерянно нахмурился. — И что же Вы слышите, Клод? — едва успокоившись, она искоса глянула на мужчину. — Вой ветра, — выражение его лица стало еще более настороженным. — Стук дождя об окна, скрип веток в саду. Кто-то ходит снаружи по лужам. Скорее всего слуги. — Это все? — Вроде, да. Рене ухмыльнулась и неожиданно даже для самой себя вскочила на ноги, отчего Клод вздрогнул и сделал шаг назад. Продолжая улыбаться каким-то нездоровым нервным оскалом, герцогиня кинулась к выходу из спальни. — За мной, месье, — девушка махнула рукой, призывая информатора идти следом. — Проверим чуткость Вашего слуха. Она толкнула дверь и вылетела в коридор. Он был пустынен. Удивительное и блистающее стратегической мыслью планирование Людовика оставило его покои совершенно без охраны. Здесь стоны были еще более ярко выраженными. Они проникали сквозь кожу. Клод догнал ее, когда она уже была у комнаты Александра. — Ваша Светлость, — он тяжело дышал. — Что мы делаем? Рене и сама не знала. В любой другой ситуации она бы с достоинством и гордостью дождалась, пока информатор откроет перед ней двери, но сейчас ей хотелось сжечь все придворные правила в огне Геенны. Герцогиня схватилась за ручку и в каком-то странном полусознательном состоянии вошла в спальню Александра. Она, конечно же, оказалась совершенно пустой, как и раньше. Только теперь учиненный людьми де Ла-Рени бардак был убран. Видимо, Робер решил заняться этим самостоятельно — герцогиня так и не нашла ни времени, ни сил, чтобы отыскать его и выдать распоряжения. Возможно, старик все-таки все еще был на что-то годен. Все шторы оказались задернуты, кроме тех, что завешивали окно у дальней стены — она распахнула их вчера вечером. Значит, я все-таки была здесь. Я не схожу с ума. Женские стоны вновь доносились со стороны кровати. Герцогиня сделала несколько небольших шагов к ней. Все ее естество наполнялось чистейшей, кристальной, неразбавленной похотью окружающих звуков. Казалось, что совсем рядом, где-то за тончайшей вуалью, начинались очертания другого мира, и стоило ей лишь протянуть руку, то она могла бы ухватиться за шелк густых черных локонов Александра. Притянуть его к себе, в свою реальность, выдернуть от той, с кем он был там, за завесой — Катериной, Бьянкой или, быть может, с другой Рене. С какой-то ее альтернативной версией. Герцогиня хотела бы наброситься на него, растерзать его или же позволить губернатору растерзать ее. Вызвать в ней эти прекрасные, сладкие звуки. Он — мой. Мой. Она завидовала, она злилась, она изнывала. Между бедер уже почти сводило от невыносимой пульсации. Женские стоны не перекрывали влажного звука единения. Жесткого исступленного сношения. Она слышала толчки, почти видела, как плоть входит в плоть. — Александр! — громко выстанывала невидимая любовница. — Александр! Александр! — Слышите? — Рене обернулась к Клоду. — Вы услышали? Информатор лишь оглядывался по сторонам. Он выглядел на редкость потерянно и чуть ли не… испуганно. Его зрачки казались расширенными. — Я… ничего не слышу, — хрипло прошептал Клод. — Тут пусто и так… душно. Совсем нечем дышать. Мужчина потянулся к шее и расслабил перевязанный на ней платок. Рене в ошеломлении смотрела, как он судорожно боролся с верхними пуговицами рубашки, пытаясь расстегнуть воротник. Его пальцы тряслись. Информатор рвано хватал ртом воздух. Девушка поняла, что по ней самой начинает расползаться пятно ужаса. Клод принялся неконтролируемо кашлять. А затем Рене услышала рык. Больше звериный, чем человеческий, полный чистого экстаза и возбуждения. Она повернула голову к кровати так резко, что у нее хрустнули кости, тут же позабыв о давящемся в невыносимом кашле Клоде. Она знала, что слышит Александра — ни в разуме, ни в душе, ни в сердце не было ни единого сомнения. Она чувствовала темноту и опасность, глубину, ярость, силу, власть, контроль, сладость, ледяную отстраненность и одновременно самую обжигающую страсть. Все, кем он был. Теперь он стонал, низко и хрипло, его мрачный тон сливался с женскими криками, вторил им, вливался в них. Влажные звуки толчков стали совершенно неистовыми. Рене схватилась за ближайший столбик кровати. Клод истошно кашлял за спиной. Герцогиня услышала глухой удар. Ей не нужно было оборачиваться — она знала, что информатор упал на пол. Ей самой не хватало воздуха. Желание прикоснуться к себе между бедер стало невыносимым. Девушка закусила губу. — Выметайтесь, — хрипло приказал Александр. — Оба. Немедленно. Бедра герцогини вновь непроизвольно сжались. Разум оставлял ее. — Да, месье Бонтан, — бездумно пролепетала она. И Александр вновь простонал. Это был звук сдающегося на милость удовольствию, высшая точка, кульминация, конец, маленькая смерть. Или вечная — в его случае. Голос мужчины, утробный, совершенно потусторонний, надломился под тяжестью его экстаза, придав воздуху искрящуюся и напряженную текстуру. Такой первобытный, такой раскованный в своем освобождении. Женщина вторила ему. Возможно, это действительно была она сама. Из другого мира. Из другого времени. Из другого варианта развития их судеб. Звуки постепенно превращались во все более мягкое эхо, нежное декрещендо. А затем наступила тишина, рассекаемая лишь свистящем кашлем Клода. Рене уже почти висела на столбике кровати. Ее трясло так сильно, что она боялась отпустить его лакированное гладкое дерево, девушка почти не чувствовала ног. Он мой лишь наполовину. Или и вовсе на какую-то незначительную частицу. Обида и ревность душили рыданиями, но ярость не давала им выйти наружу. — Что это, черт возьми, было? — слабый хриплый голос раздался за спиной. — Я… В какой-то момент я совсем не мог вдохнуть. Рене обернулась. Клод стоял на коленях на полу. Он тяжело дышал и заметно дрожал. Его рубашка была расстегнута почти до нижних ребер, словно он пытался выпрыгнуть из нее в надежде найти облегчение. Или и вовсе выбраться из своей кожи. Герцогиня смотрела на него и понимала, что это была демонстрация могущества. Александр наказал своего бывшего шпиона за продажность и алчность, одновременно показывая ей, что он мог бы сделать с ней то же самое, каждый раз, когда она тревожила покой его комнаты без спроса. Он мог бы задушить ее. Он мог бы уничтожить ее. Он не делал этого. По одному ему известным причинам. Контроль всегда принадлежал лишь Александру. — Я… не знаю, — слабо пролепетала Рене. В следующую секунду она кинулась прочь из комнаты, так и оставив Клода сидеть в ошеломлении на полу. В ее ушах все еще стояли грудные стоны губернатора, тело пылало и зудело. Пытка. Совершеннейшее мучение. Рене ворвалась назад в покои Людовика, громко захлопывая за собою двери. На кресло у рабочего стола она уже почти упала. Девушка рывком притянула к себе бумаги, погружаясь в них. Отвлечься. Забыться. Занять себя чем-то. Не думать. Не думать. Не думать о нем. Рене начала читать строчки, но в них не было никакого смысла. В основном она смотрела в одну точку. Было сложно сказать, через сколько времени в королевские покои вновь вошел Клод. Он уже выглядел собранно — воротник рубашки был полностью застегнут, шейный платок туго завязан, хотя глаза и трясущиеся руки продолжали выдавать его потрясение. Он молча проследовал к графину с водой, взял совершенно не предназначавшийся для него хрустальный стакан и наполнил его почти до краев, после чего принялся жадно пить. Закончив, словно бы издеваясь, Клод поставил использованную емкость на то же самое место и в то же самое положение, как и до этого, искусно создавая видимость, что к ней никто не прикасался. Рене покачала головой, но ничего не сказала. Она сейчас чувствовала странное родство с информатором. Каким бы грязным мерзавцем он ни был, Клод ощутил хотя бы крупицу того, с чем она сталкивалась на протяжении этой недели. Необъяснимое. Потустороннее. — Это невозможно, — выпалила Рене, осознавая странную потребность в откровенности. — Человек не мог справиться с таким потоком информации. Месье Бонтан был… уникальным. Она кивнула на ворох бумаги на столе и устало откинулась на спинку кресла, нервно заламывая пальцы. Озвучивание правды принесло некоторую странную легкость, словно бы с произнесенными словами спала и часть оков. — Насколько я знаю, он почти не спал, чтобы со всем справляться, — Клод пожал плечами, подходя ближе к столу. — Но Вы возглавите то, что уже работает как часы. Должно быть легче. — Легче… — Рене горько хмыкнула и подняла несколько листов бумаги вверх. — Тут сотни людей, Клод. Разных. Особенных. Как мне планировать? Как мне управлять ими, если мне с трудом сейчас удается вспомнить даже десяток имен и их качества? Она в отчаянии кинула записи назад к остальным. Рука сама метнулась ко рту, зубы зацепились за едва зажившую ранку на большом пальце, кровь вновь начала сочиться наружу. — Месье Бонтан занимался лично только самыми большими и важными операции. За все остальное ответственны были смотрящие за регионами, — Клод остановился перед ней, упираясь руками в стол. — Всего их двенадцать. Как апостолов. Девушка криво усмехнулась. Если она и выучила что-то об Александре наизусть, так это то, что он ничего не делал случайно. — Эти же люди занимались структурированием всей поступающей информации и передавали ему еженедельные отчеты, — продолжил Клод. — Александр сам определял, какие дела возьмет на личный контроль. В основном он делегировал обязанности. — Вы знаете, как звали этих людей? — Рене вновь притянула к себе бумаги, склоняясь над ними. — Смотрящих? — Только парижского, так как находился в его юрисдикции. Ив Тибо. Рене начала перебирать записи. Имена были записаны в хаотичном, только одному Александру известном порядке. Наконец ей удалось найти нужного человека на третьей странице. Девушка заметила на полях рядом небольшую пометку: Париж. Механизм в груди ускорил свою работу. Она пробежалась глазами по другим бумагам, то и дело замечая записи, на которые не обратила внимания ранее. Марсель. Бордо. Перпиньян. Уголки ее губ начали растягиваться. Система обретала очертания. — Но, конечно, за спиной каждого смотрящего тайно стоял уже его надзиратель, — приятный бархатный голос разлился темной вуалью по комнате. — Этого Вам Клод не расскажет. Рене подняла голову от бумаг. Улыбка застыла на ее губах. Александр расслабленно полулежал на боку на кровати Людовика. Его черные смоляные волосы сейчас казались слегка влажными, тело прикрывала лишь длинная белая свободная рубашка, заканчивающаяся примерно на середине бедер. Ее воротник был расстегнут почти до пупа, открывая обзор на широкую плоскую грудь губернатора. Кожа поблескивала в огне свечей, развитый рельеф мышц отливался в их неровном танце. Рене неосознанно облизала губы, не в силах оторвать взгляда от мужчины. Александр, чуть прищурившись, смотрел ей прямо в глаза. Его указательный палец выводил бессмысленные хаотичные узоры на шелковых покрывалах. Клод продолжал спокойно и расслабленно описывать процессы потока информации внутри шпионской сети, не обратив никакого внимания на реплику Александра или тот очевидный факт, что Рене безнадежно отвлеклась. — Никому нельзя отдавать так много власти. Никогда не знаешь, кто может оказаться Иудой и продать Вас за тридцать серебрянников или призрачную возможность брака с королем, — улыбнувшись, промолвил губернатор. — Шпионы шпионят за шпионами. И Вы не найдете ни одной приметки в моих записях, которые бы указали, кто именно выполнял для меня эту грязную работу. Они остались только здесь. В моей памяти. Он несколько раз стукнул пальцем по виску, а Рене хотелось стиснуть руками свои. Александр вновь проникал в ее разум, подчинял себе. До герцогини долетали лишь отрывки того, что говорил Клод. Он описывал ход проведения одной из показательных операций. Губы девушки приоткрылись сами по себе. — Накувыркались? — зло выпалила она. — Теперь пришли делиться мудростью? — Простите, Ваша Светлость? — Клод кинул на нее удивленный взгляд и приподнял бровь. Она не обратила на информатора внимания, полностью сосредоточенная на Александре. Тот несколько мгновений не реагировал. Никак. И от этого ей хотелось смотреть на него лишь пристальнее. Не пропустить ни единого движения его тела, ни единого изменения в лице. — Наслушались? — наконец, сверкнул глазами он. — Да. — Понравилось? — Нет, — Рене опасно оскалилась. Александр расхохотался, закинув голову к потолку. Его грудь двигалась с заметной амплитудой, вырез воротника становился свободнее, ткань начала сползать по плечам, открывая все больше кожи. В горле девушки было невыносимо сухо, а дыхание резко ускорилось и обмельчало. Его смех прервался так же резко, как и начался. Губернатор стремительно и ловко поднялся на ноги. При движении подол его рубашки на секунду задерся, но недостаточно высоко. Рене разочарованно выдохнула, понимая, что постыдные несколько секунд пристально смотрела только на одну часть его тела. — Я думаю, что Вы врете, mon papillon, — почти пропел Александр, прожигая ее взглядом. Он провел средним пальцем по нижней губе, а затем, подчеркнуто безразлично и небрежно расстегнул еще одну пуговицу рубашки, немного ниже пупа. Вырез стал не просто откровенным — теперь он был провокационным. Рене видела, как черная узкая полоска волос уходит вниз, теряясь за последними двумя десятками дюймов ткани. Он все делал специально. Все было преднамеренно. Он знал, какую реакцию хочет получить, и достигал ее. Девушка вновь вцепилась в стол. Ее пальцы болели от напряжения. — Ваша Светлость, я не понимаю… — Клод нахмурившись, наблюдал за ней. Александр начал медленно приближаться. Его обнаженные стопы мягко, совершенно беззвучно касались пола. Такой расслабленный, такой уверенный, такой невозмутимый. Рене почувствовала непреодолимый порыв, лишенный чего-либо рационального или логичного. Не уступить ему. Не уступить ему. Не уступить ему. Мысль раскачивалась в голове, подобно маятнику. Герцогиня резко встала, вздернув подбородок вверх. Клод от неожиданности отшатнулся назад, складка между его бровей становилась лишь глубже. Рене начала обходить стол, ведя одним пальцем по его поверхности. В ее походке появилась манкость, особая соблазнительная медлительность, бедра плавно покачивались. Она не отрывала глаз от приближающегося губернатора. Проходя мимо каминной полки, Александр медленно провел ладонью сквозь пламя многочисленных, расположенных в один ряд свечей, задерживаясь на последней на несколько секунд. Его взгляд потемнел, лицо оставалось потусторонне спокойным. Он не поморщился, словно бы совсем не чувствовал боли. Вероятно, так оно и было. Сердце герцогини резко кольнуло, дыхание перехватило. — Вы самоуверенны, месье, — хмыкнула Рене, пытаясь скрыть свое смятение за иронией. — Спасибо, стараюсь, — нервно хохотнул Клод. — Но при чем здесь это… — Я думаю, что Вы вскоре проведете долгие-долгие часы, вспоминая о том, что слышали в моей комнате, когда будете прикасаться к себе, — хриплый баритон Александра полностью заглушил голос информатора, он медленно опустил руку от свечей и сделал еще несколько шагов вперед. — Возможно, как вчера, в ванной, Рене? — Вы были там? — герцогиня прислонилась к столу, схватилась за него руками и чуть выгнулась в спине, открывая лучший вид на свое декольте. — Нет, я не участвовал в этом задании, Ваша Светлость. Клод почесал затылок. Если бы Рене обращала на него хоть какое-то внимание, то заметила бы, что информатор начал дергано озираться по сторонам, но для нее он сейчас не существовал. — Был, — твердо промолвил Александр, остановившись четко в центре комнаты. — Как долго? — Я никогда в этом не участвовал, сказал же… — пробормотал Клод, качая головой из стороны в сторону. — Решайте сами, — губернатор повел плечами, а голос информатора вновь утонул в бархате его тона. — Это ведь Ваш разум и Ваше воображение, Рене. — Я знаю, что Вы были там, — резко выпалила девушка. Она не сошла с ума. Она прекрасно помнила все, что с ней происходило. Его шепот, его руку на шее, другую — на запястье. Властные, бескомпромиссные, управляющие ее удовольствием и ею самою. Ни у кого не было таких рук. — Ваша Светлость, с кем Вы разговариваете…? Клод повысил голос, озираясь через плечо и глядя прямо сквозь Александра. Рене нравилось, что он его не видит. Губернатор был только ее. — Я знаю, что Вы прямо сейчас хотите прикоснуться к себе, — Александр изогнул бровь и склонил голову влево. — Не сопротивляйтесь, Рене. Это сильнее Вас. Вы все понимаете. Четко и ясно. Вызов. Оглушающий, лишающий воли. Рука девушки почти дернулась к бедрам, но она заставила себя остановиться и продолжила дальше сжимать дерево столешницы. Улыбка Александра становилась все шире и шире. Он наслаждался ее нерешительностью. — Клод, — Рене резко обернулась к информатору. — Выйдите, пожалуйста. — З-зачем? — от удивления мужчина поперхнулся воздухом. — Найдите Жюля Манчини. Постарайтесь выяснить, как прошел его разговор с королем. Она выпалила первое, что пришло ей на ум. Кожа гудела. Хотелось, чтобы Клод побыстрее покинул покои. Она вновь посмотрела на губернатора, вздергивая подбородок к потолку. Вызов принят. Его улыбка стала более хищной. — Не думаю, что Манчини будет делиться со мной подобным, — неуверенно протянул информатор. — Значит, найдите способ узнать об этом скрытно. — Ваша Светлость, Вы уверены, что Вам стоит оставаться одной? — Клод сделал один шаг к ней, вытянув вперед руку. — Вы раскраснелись. С Вами все хорошо? Рене хотелось зарычать от досады. Она с трудом заставила себя оторвать взгляд от Александра и вновь посмотреть на информатора. Было сложно сказать, что он увидел в ее глазах, но Клод застыл. — Месье, с каких пор Вы стали раз за разом подвергать сомнению мои приказы? — она прищурилась. — Выметайтесь и выполняйте то, что я сказала! Александр вновь расхохотался — комната наполнилась звуками чистого наслаждения. Рене чувствовала, как у нее самой трепещет сердце в ответ на его реакцию. Она оскалилась. Клод простоял неподвижно еще несколько мгновений, растерянно глядя на нее, а затем, быстро поклонившись, развернулся на каблуках и поспешно покинул комнату под звуки хриплого смеха мертвого губернатора, оставляя их, наконец, наедине. Как всегда и должно было быть. Как и было до начала времен. — Сколько страсти… — прошептал Александр, смакуя каждое слово, он сделал несколько медленных шагов к ней. — Сколько отчаяния… Вновь соединяясь взором с океанскими глубинами глаз мужчины, Рене опустила ладонь на декольте и плавно провела ею вниз, чуть стискивая грудь, цепляя отвердевший возбужденный сосок, продвигаясь еще ниже, к животу, пока не зажала руку между ног, комкая ткани юбки, надавливая так сильно, как только могла, сквозь их объемы. Этого было мало. Совершенно и безнадежно недостаточно. Александр был все ближе. Она еще раз с нажимом провела рукой между бедер. — Сколько… желания. Его голос отдавался вибрацией во всем ее естестве. Взгляд казался таким пронзительным и звериным, что ей стало страшно. Он выглядел хищником, готовым к атаке. Он набросится на меня. Растерзает. Уничтожит. Первобытная часть ее сознания хотела этого. Другая же, более рациональная, более цивилизованная — молила о побеге. Рене смогла лишь отвернуться от губернатора, не в силах вынести напора и интенсивности каждого его движения. Девушка уперлась ладонями в стол. Закусила губу. Задержала дыхание. Ждала, когда его руки сомкнуться на ее теле, на коже, на шее. Возможно, она желала наказания. Рене ощутила прикосновение к локтю. Едва ощутимо, одним пальцем. Словно Александр дотрагивался до хрупкого фарфора. Ее начал бить озноб. Губернатор проскользил подушечкой вверх к ее плечу, положил вторую ладонь на противоположное. Так нежно, так бережно. Рене не хватало воздуха. — Вы уже определились, кто я, mon papillon? — шепот Александра был у ее уха. — Мертвец? Призрак? Плод Вашего воображения? Ваш темный секрет? Он наклонился и оставил осторожный легкий поцелуй на ее обнаженном плече. Рене свистяще выдохнула. — Кем еще я могу быть? — его дыхание щекотало и обжигало кожу за ухом. — Давайте, удивите меня, Ваша Светлость. Она молчала. Слова оставили голову, вместе с большей частью мыслей. Рот открывался только для того, чтобы его покидали хриплые судорожные выдохи и полустоны, полувсхлипы. Она неосознанно подалась головой в сторону и немного вверх, оголяя шею. Открывая себя для него. Предлагая себя. Так волчицы сдавались на милость победившему самцу. Он хмыкнул. — Вампир? Демон? Одна его ладонь начала двигаться по ее ключице, приближаясь к центру. Сила нажима увеличивалась, скорость же, наоборот, замедлялась, чем ближе он был к ее шее. Казалось, что он навечно поселился в ее разуме. Предугадывал каждое желание, чувствовал ее тело лучше, чем она сама. Рене еще сильнее откинула голову назад, на его плечо, приникла спиной к его твердому телу. Огненные волосы опали небольшим мягким водопадом на ее лицо. Рука Александра проскользила по горлу девушки, большой палец зацепил мочку уха. Он взял ее за подбородок, аккуратно отводя от него шелковые локоны. Герцогиня тяжело дышала носом, вжимаясь затылком в его плечо. Пальцы нащупали одну из бумаг на столе, она судорожно сжала ее в кулаке. — Дьявол? — чувственность в его голосе заставила Рене застонать, когда он вдохнул эти слова в ее ухо. Он провел ладонью по ее подбородку, очертил линию губ, раскрыл их указательным и средним пальцами в провокационном жесте, от которых ее бедра дернулись назад, в надежде соприкоснуться с его, но она вновь ощутила лишь пустоту. Александр мрачно рассмеялся, и снова опустил ладонь к ее шее, лаская нежную кожу. — И Вы хотите утащить меня к себе в ад? — смогла слабо прошептать девушка. — Вы уже в нем, Рене, — его тон стал еще ниже. — Ад — это то, что происходит на Земле. Она вздрогнула, вчерашние мысли вернулись. Без воздуха, в теплоте обволакивающей воды было так прекрасно. Рай. Рене была в раю. А сейчас все вокруг нее вновь было таким сложным, ярким, шумным и жестоким. Все, к чему она прикасалась, все, что она чувствовала, казалось неправильным и ложным. Просто сумасбродной имитацией жизни. Она давно потеряла себя. И каждый день, через который ей предстояло прорываться, и следующий, и следующий — вот настоящее мучение. Особенно теперь, когда она знала, чего была лишена. Лишь в руках Александра, как ни парадоксально, Рене казалось, что она вновь себя обретает. Губернатор мягко перекинул волосы девушки ей за спину, полностью убрав тяжелые пряди с ее лица. Продолжая удерживать ее за горло, Александр принялся вести ладонью от плеча герцогини вниз по телу, будто бы специально минуя те участки, где она так отчаянно желала его прикосновений. Ее грудь гудела напряжением, соски умоляли дотронуться до них. Но не было смысла ни о чем просить дьявола. Он должен был сам ей предложить искушение. Или и вовсе дать без спроса. Александр сжал ее талию, дернув на себя. — И Вам нравится этот Ад, — прорычал он ей в шею. — Не противьтесь. Не отрицайте. Мы так похожи. Ваше тело дает ответы на все вопросы. Вы хотите гореть. Здесь. Со мной. — Нет. — Мне нравится, что Вы так отчаянно сопротивляетесь правде, — еще один смешок, от которого по всему телу побежали мурашки. — Правде? — Рене провела щекой по его плечу, и ей показалось, что он вздрогнул. — На многое ли Вы пойдете, чтобы продолжать отрицать очевидное? — Очевидное? — разум почти перестал фиксировать реальность, осталось только ощущение. — Что Вы сошли с ума, мадемуазель, — он нежно поцеловал ее в висок. Рене словно вырвалась из оцепенения и беспамятства. Злость кипела в душе. Это неправда. Она дернулась в его хватке, пытаясь вырваться, но с таким же успехом могла бы плыть против течения. Или бороться с трясиной. С зыбучими песками. Он не отпускал. Не только физически. — Мой разум. Так же чист. Как. И раньше, — формировать слова было почти невыносимо трудно, сознание едва справлялось с этой, казалось бы, простой задачей. — Даже чище. Теперь, когда Вы более не оплетаете своей паучьей сетью весь Версаль. Не жалите своим ядом всех вокруг. — Теперь я жалю только Вас. Рене ахнула. Она почувствовала жаркое влажное прикосновение к шее. Одинокое, но от него ее тело почти обмякло в его руках. Жальте. Умоляю. Не жалейте меня. Герцогиня зажмурилась, отдаваясь гулу во всем теле. Она хотела, чтобы он поцеловал ее. Повернул ее голову к себе и впился в губы. Высосал остатки души. Она еще сильнее изогнула шею, прекрасно понимая, как это выглядит. Приглашением. Не было смысла скрывать. Желание брало в плен. Она хотела этих жестких и одновременно нежных губ на своей коже, хотела прогибаться для них в груди, раскрывать ноги, подаваться бедрами вверх. — На самом деле это уже не так и важно… — пальцы Александра игрались с ее шеей. — Что не важно? — Кто я. — Почему? — она вцепилась руками в стол так сильно, что дерево заскрипело. — Потому что, какой вариант ни возьми, будущее от него не изменится, — его губы были всего в дюйме от ее кожи. — Как и Ваша судьба. — Вы покинете меня лишь тогда, когда я сама умру? — несмотря на ужас сказанных слов, Рене улыбалась. — Умница. Она затряслась. Его рука скользнула от талии дальше, к низу живота. Пальцы впились в ткань платья. Рене затаила дыхание, пытаясь понять, как быстро он дышит. Возбужден ли он так же сильно, как и она. Хочет ли он ее так же неистово. Ответом ей была тишина. Александр либо не дышал вовсе, либо делал это редко и контролируемо. Жар между ее ног лишь увеличился. — Я докажу Вам, — не то угроза, не то обещание. — Что именно? — она нахмурилась, сердце тревожно кольнуло в груди. — Что Вы безумны, Рене, — она никогда не слышала у него такого ласкового тона. — И что Вы сходите с ума. От меня. В следующую секунду его губы сомкнулись на ее шее. Они были неумолимы. Они требовали, обжигали, лишали ее себя самой. Резкая боль пронзила все тело, концентрируясь на месте его поцелуя. Рене вскрикнула, в исступлении отнимая ладони от стола, за который держалась, лишаясь опоры. Теперь был только он. Александр держал ее, не давал упасть. Она накрыла его ладонь, сжимавшую ее шею, своей, сплетая их пальцы вместе. Чувствовала его зубы в своей плоти, его язык зализывал агонию, в которую они ее вгоняли. Но ей не хотелось вырываться из этой хватки. Напротив, она желала впустить ее в себя, насытиться ею, как Александр сейчас насыщался ее болью. Ей хотелось, чтобы он зашел дальше. Овладел ею прямо на этом столе. В королевских покоях. Она жаждала осквернить их. Извратить этот бутафорский гипертрофированный траур Людовика. Вдали слышался стук в дверь, а она стонала, одновременно измученно и радостно. В голове было пусто. Тело пульсировало острым мучительным удовольствием. Так хорошо. Великолепно. Она жила. — Да… — хрупко и сладострастно шептала девушка, пока слезы катились по щекам. — Да… Да... В дверь стучали, все настойчивее и настойчивее. Рене не реагировала. Не хотела впускать в свою пытку и экстаз окружающий мир. Александр сам оттолкнул ее от себя, делая шаг назад. Он тихо смеялся, утирая губы. Рене почти опала на рабочий стол, лишь в последнюю секунду удержав себя на вытянутых онемевших руках. Спустя всего несколько мгновений дверь широко распахнулась и в комнату быстрым уверенным шагом вошел Клод. — Ваша Светлость! — громко промолвил он прямо с порога, но застыл, стоило его глазам остановиться на Рене, ее странной позе и трясущемся стане. Девушка поспешно оттолкнулась от стола, пытаясь приосаниться и придать себе хоть какую-то видимость контроля. Она завела трясущиеся руки за спину. Периферийным зрением герцогиня видела Александра. Он криво усмехался, наблюдая за ней, оценивая ее. Как всегда, бестелесный и невидимый для всех остальных. — Клод! Вас не учили дожидаться разрешения войти? — ей было легче прятать смущение за злостью. — Что, если бы Его Величество уже вернулся? — Это маловероятно, — информатор иронично хмыкнул. — Так как именно он меня сюда и послал. — Что случилось? — Рене нахмурилась. — Король ожидает Вас на совете. Дело срочное. Она застыла. Обычно такое приглашение отозвалось бы трепетом в ее душе. Знакомым сладким привкусом власти и признания. Но сейчас Рене чувствовала лишь тревогу. Девушка нервно пригладила волосы, убирая их за уши. — Да, — растерянно пробормотала она, почему-то пряча глаза. — Да, конечно. Герцогиня поправила смятое платье, приподняла съехавшую вниз линию рукавов, прекрасно понимая, что ее раскрасневшееся лицо, потемневший взгляд и часто вздымающуюся грудь ничего не скроет. Она осознавала, что Клод все видит. Это было очевидно по его взгляду. Ей оставалось лишь надеяться, что она сможет хоть немного успокоиться до того как войдет в Зал Заседаний. Рене, не сказав более ни слова, начала двигаться к дверям. — Летите к своему Солнцу, mon papillon, — мягко промолвил Александр ей в спину, а затем цокнул языком. — Но не думайте, что он может защитить Вас от меня. Она вздрогнула и не столько услышала, сколько почувствовала, что губернатор начал удаляться в сторону кровати. Герцогиня двигалась дальше, приподняв нос к потолку и расправив плечи. Она прошла мимо Клода. — Ваша Светлость. Голос информатора казался на редкость напряженным. Рене нетерпеливо обернулась к нему, но все ее возмущение испарилось, стоило ей лишь на него посмотреть. Клод выглядел обескураженно. Девушку передернуло от того ужаса, который она отыскала в его светло-голубых, обычно безразличных и ничего не выражающих глазах. — У Вас… — от тяжело сглотнул и отвел взор. — Укус под ухом. Очень заметный. Рене уставилась на информатора. Рука сама метнулась к шее. Кожа щипала, была раздраженной. Пальцы нащупали влагу. Рене почти заскулила от отчаяния. Девушка поднесла ладонь к глазам. Она была окрашена красной яркой кровью. Он пометил теперь и мое тело. Рука начала ходить ходуном. — Я… я… — она не могла найти ни слов, ни лжи. — Это не мое дело, — Клод отвернул голову, демонстративно разглядывая беспорядок на письменном столе. — Но теперь, я, кажется, понимаю, зачем Вы меня выгнали. Не знал, что Вы... любительница подобного. Его тон приобрел оттенок иронии. Из дальнего угла раздался приглушенный мрачный смешок. Рене обернулась. Александр вновь полулежал на кровати, на этот раз подпирая голову ладонью. Его серые глаза ни на миг не покидали ее. Он улыбался. Наслаждался ее растерянностью. Самодовольная улыбка губернатора подстегнула Рене к действиям. Герцогиня кинулась к одному из гардеробов. Рывком распахнула дверцы. Глаза лихорадочно искали хоть что-то подходящее. Мех, мех, вновь мех. Какая-то странная накидка с перьями. Золотая нить. Вновь что-то искрящееся. Наконец, она обнаружила аккуратно сложенные шейные платки и быстро выудила один из немногих неярких — темно-зеленый. Девушка трясущимися пальцами повязала его на шею. Не обращая внимания, что его цвет совсем не соответствовал ее платью. Сейчас было не до красоты. Она с грохотом закрыла шкаф, и, зло цокая каблуками о паркет, почти побежала к двери, делая вид, что не замечает ни настороженно застывшего возле письменного стола Клода, ни расслабленно улыбающегося Александра. Рене выскочила в коридор. Туфли устойчиво стучали по мрамору пола. Подальше от этого чертового коридора. Подальше от этой чертовой комнаты. Подальше от него. Моего проклятия. Рука девушки дернулась к перевязанной шарфом шее. Она отозвалась яростным пощипыванием и болью, но кожа вокруг продолжала приятно гудеть, живот все еще скручивало в сладкой истоме. Моего трофея. Нет, от него невозможно было убежать. Александр навеки прилип к ее коже, как те самые вырезанные рисунки на теле. В Вульгате их называли stygmat. Навстречу из-за угла появилось несколько приунывших и притихших молодых придворных девушек в траурных платьях. Завидев ее, их глаза загорелись восхищенным благоговением. Рене восприняла это знаком и свидетельством, что снаружи она все еще выглядит как прекрасное зеркало, отражающее величие Версаля и его по сути единственного настоящего обитателя. Ее шаг стал увереннее. Пышные свободные рукава развевались при ходьбе. Девушки склонились в реверансе, когда она проходила мимо них. Быть может, Александр и эпоха. Но я — символ. Она начала радостно улыбаться. Возле двери в Зал Заседаний стояло двое гвардейцев. Этот коридор Людовик все же не упустил из своего планирования. Девушка тихо хмыкнула, останавливаясь перед солдатами. — Король ожидает меня, — чувствуя какую-то новоприобретенную важность, промолвила герцогиня. Стражники переглянулись, растерянно и удивленно. Рене же нахмурилась, чуть сжимая кулаки. Видеть сомнения на лицах мужчин из-за того, что женщину могли ожидать на Conseil du Roi, было одновременно приятно и обжигающе невыносимо. Спустя мгновение один из гвардейцев все же приоткрыл перед ней двери. Рене гордо и медленно вошла внутрь, придерживая юбки, под аккомпанемент звучного голоса Анри де Тюренна. Но он очень быстро замолк. Стало так тихо, что почти было слышно нестройное дыхание присутствующих. Людовик, до этого глядящий в одну точку, расположенную где-то посреди стола, приподнял голову. Его тяжелый взгляд остановился на девушке. — Ваша Величество, я пришла так быстро, как только смогла, — Рене присела в реверансе. По толпе военачальников и министров разнеслось приглушенное шептание, словно она растормошила муравейник. Рене вскинула голову. Мужчины вокруг обменивались взглядами. Кто-то — растерянными, кто-то — насмешливыми, кто-то — даже сочувствующими. Механизм на месте ее сердца оборвался и теперь работал где-то в животе. Рене нашла глазами Людовика. Его брови были чуть приподняты. — Я… не звал Вас, герцогиня Марли, — медленно изрек он. Эти слова показались ей одними из самых страшных на земле. Взгляд короля скользнул по платку, который прикрывал ее горло, и его лицо приобрело еще более недоуменное выражение. Рене едва удержала себя, чтобы не накрыть шею рукой. Она понимала, что ее щеки пылают. — Не… звали? — выдавила из себя герцогиня, с трудом сохраняя с королем зрительный контакт. — Нет. Кто-то в зале не выдержал, послышался приглушенный смешок. А затем еще несколько. Жестокие, недобрые, не прощающие ошибок. Версаль в своей высшей форме. Рене глубоко вдохнула и обвела стоящих перед ней мужчин твердым непокоренным взглядом. Великий Конде в открытую ухмылялся, как и стоящий рядом с ним, смотрящий на него снизу вверх с открытым ртом и постоянно поддакивающий Анри де Монморанси-Бутвиль. Улыбка мерзкого карлика была даже еще более ехидной, чем у его заносчивого друга. Гюго кусал губы, явно пытаясь сдержать смех. На лице Жана-Батиста застыло холодное безразличие. В конце концов, она не была похожа на счетную книгу с цифрами, чтобы вызывать в нем хоть какие-то эмоции. Шарль де Ламейере выглядел откровенно оскорбленным, словно само присутствие женщины в этих стенах их каким-то образом пятнало. Мишель раздраженно стучал пальцами по столу, ярко выражая свое нетерпение. Александр мог бы успокоить всех этих мух одним словом или взглядом, но его здесь не было. Она освободила губернатора от мирской суеты. Рене повернула голову к Людовику. — В таком случае прошу меня извинить за вторжение, — она смиренно склонила голову. — Должно быть, слуги мне передали неверную информацию, Ваше Величество. — Должно быть… Она ожидала, что король попытается как-то повлиять на ситуацию. Властной фразой или жестом встанет перед ней, словно щит, загораживая от насмешек и позора, но он молчал. Лишь смотрел на нее, как на упавшую с пьедестала. — Мадемуазель де Ноай, мне неловко Вас выгонять, но мы с министрами и военачальниками сейчас обсуждаем предстоящую кампанию, — когда Людовик заговорил, то он обращался к ней так, словно она была простой провинившейся придворной, не maîtresse-en-titre, не Авророй, не жемчужиной. — Я ценю Ваши советы и общество, но сегодняшнее заседание — это точно не место для дамы. Рене тяжело сглотнула. Но больше ничего не выдало ее смятения или тревоги. — Конечно, Ваше Величество, — герцогиня еще раз изогнулась в реверансе, еще более изящном, чем когда-либо. — Франция всегда в руках ее величайших умов. Доброго дня, господа. Она начала медленно пятиться к двери, боясь так же, как и цирюльник несколько часов назад, повернуться к Людовику спиной. Насмешливые взгляды преследовали ее до самой двери. И даже, когда она оказалась за ней. Налипли грязью, висели помоями. Рене шла вперед, не понимая, куда держит путь. Коридоры сменялись коридорами. Галереи — галереями. Ее мутило, а в висках стояла заунывная тупая боль. Ей просто хотелось двигаться, хотелось убежать. Взгляд бездумно скользил по мрамору стен, по полу, по золоту декора, хрусталю люстр. В Версале так много камня. Наверное, он не сгорел бы быстро. Девушка мрачно улыбнулась. Эта роскошная клетка душила, но к сожалению, она уже больше не представляла себе жизни без нее. Рене остановилась перед большой аркой. За ней была дворцовая капелла. И, как и всегда, открывающееся перед ней пространство словно выталкивало ее. Будто бы чувствовало, что она повязана с дьяволом и ей не место под священными сводами. Она видела вдали, у алтаря, плечистую фигуру Жак-Бениня и слышала слабый отголосок молитвы. Боль в шее резко усилилась. Рене отошла к холодной стене и устало прислонилась к ней спиной. Унижение прогрызало дыру в душе, от воспоминания о насмешливых взглядах мужчин в Зале Заседаний пальцы на ногах скручивались в бессильной ярости. Злость наполняла бездну, которую оставил за собой ее позор. Клод поплатится за содеянное. Она не даст ему даже возможности объясниться. Завтра этого проходимца и его ненавистной трубки в стенах дворца больше не будет. — Ваша Светлость, ну наконец-то! — совсем рядом раздался грубоватый нетерпеливый голос. — Я ищу Вас уже по всему Версалю. Рене обернулась. Легок на помине. Клод стремительно приближался к ней, а от вида его совершенно невозмутимого, расслабленного, ухмыляющегося, самодовольного лица ей хотелось обрести возможность испепелять взглядом. Как он смеет. Как смеет вести себя так нормально и естественно, словно не стал причиной и катализатором ее стыда. — Вы… издеваетесь, Клод? — герцогиня чуть было не задохнулась от возмущения. — Пардон, Ваша Светлость? — информатор остановился перед ней и удивленно моргнул. — О чем Вы? — Зачем Вы передали, что меня ждут на Conseil du Roi? — потребовала она громким мрачным шепотом, опасаясь, что если повысит голос, то ее может услышать Жак-Бенинь — в конце концов между ними была лишь арка. — Я только что выставила себя полнейшей идиоткой. Зачем эти игры? Рене чуть было не зажмурилась от собственной непоследовательности. Я ведь не собиралась его выслушивать. Но какая-то часть ее не хотела лишаться Клода. Этот мерзавец невольно стал столбом, на котором еще хоть как-то держался ее привычный мир. Мир прошлого. Мир до 20 августа 1667 года. — Я не передавал Вам подобного, — информатор нахмурился. — Хватит! — зашипела Рене, оскалившись, словно кошка. — Хватит лжи! — Какой лжи, Ваша Светлость? — Клод сверкнул глазами. — Я впервые Вас вижу с момента, как Вы отослали меня узнать, как прошел разговор графа Манчини с Его Величеством! Ей показалось, что стены начали сжиматься вокруг нее. Она всмотрелась в лицо Клода, пытаясь отыскать на нем хоть намек на неискренность или притворство. Но информатор лишь выглядел раздраженно и оскорбленно. Защитная стойка, открытая поза, в глазах — непонимание и обида. Свистящий выдох вырвался из ее горла. Герцогиня схватилась за стену, боясь, что сейчас упадет. — Я все выяснил, — Клод сложил руки перед грудью. — Жюль Манчини принял предложение Людовика. Мушкетеры и швейцарские гвардейцы теперь под его началом. — То есть Вы не заходили в королевские покои? — выпалила Рене, почти не слушая его. — Заходил, но Вас там уже не было. — Кто-то может подтвердить Ваше местоположение в последние пятнадцать минут? — Мушкетеры. Ален и Тома, — тут же ответил информатор, подозрительно щурясь. — Я играл с ними в карты. Они и поведали новость о графе Манчини. К чему этот допрос, герцогиня? В любой другой день она бы осадила Клода за его дерзость, но не сегодня. Рене несколько раз покачала головой из стороны в сторону. Нет, я не сошла с ума. Со мной все в порядке. Обезумел мир вокруг и все в нем. Все размывалось, реальность искажалась. Формы и очертания настоящего стали слишком зыбкими и изменчивыми. В таком мире, мире после 20 августа 1667 года, невозможно было понять, какие воспоминания ложные, а какие истинные, невозможно было отличить правду от вымысла. Что еще из того, что я помню, иллюзия? Рене подняла взгляд на Клода. Мужчина смотрел на нее исподлобья. — Будут еще какие-то распоряжения, Ваша Светлость? — сухо поинтересовался он. Рене облизала губы. Ее пальцы потянулись к шейному платку. Она быстро развязала его, несмотря на дрожь в руках, и одним судорожным рывком стащила с шеи. Информатор растерянно наблюдал за ее действиями, привычное нахальство и спесь спали даже с него. Герцогиня откинула волосы на одно плечо. — Клод, у меня есть укус за ухом? — девушка закинула голову, полностью открывая кожу его обзору. Глаза информатора расширились в изумлении. Он стоял неподвижно несколько секунд, а затем все же сделал шаг к ней, нависая сверху. Рене услышала, как его дыхание сбилось, как он тихо выругался себе под нос. Ей стало холодно и жарко одновременно. Комок стоял в горле. Она ждала. — Если честно, на укус это не очень похоже, — прошептал Клод, голос звучал озадаченно и даже слегка дрогнул в конце. — Что там? – тут же выпалила Рене, едва заглушая громкий стук в ушах. — Что там, месье? Он молчал долгие несколько мгновений. Тишина почти лишала сознания. Информатор сделал шаг назад и поджал губы. Герцогиня в страхе встретилась с ним взглядом. Клод смотрел на нее с особой эмоцией, которую она никогда прежде не видела на его лице. Жалость. — Кожа разодрана, — мрачно промолвил он, не отрывая от нее своих безжизненных глаз. — Ногтями. Рене резко вдохнула. И этим, казалось, высосала из коридора весь воздух.