Часть 3

Лю Минъянь в голову не зайдешь и историю новыми нитками не сошьешь. Бинхэ даже не думает — знает, даже если чудом удастся — дело всё равно не задастся. Её все знали, вдруг переменившееся отношение — в раз бы разгадали. Да и её обвинение, к сожалению, скупо. Что там добавить, что исказить? Сложно здесь что-то правильно изобразить. Ло Бинхэ сперва планировал использовать тихого Му Цинфана. Тот всегда был себе на уме, лишнего не болтал, да и нелишним тоже предпочитал не делиться. Если бы вдруг выступил в защиту Цинцю, высказался о смягчающих обстоятельствах, то никто бы не удивился. Хотя с другой стороны, та же молчаливость играла и против. О нестабильности совершенствования Учителя люди узнали не от него. С чего бы тому теперь об этом болтать? С чего от собственных правил отступать и защищать? Ло Бинхэ тихо цокнул языком, вздыхая. Нет, Му-шишу бы не стал. До последнего бы молчал, уважал. А показала бы Минъянь сейчас негативные чувства, то плакала пьеса. Сгорела принцесса с драконом в огне. Учителя привычная ненависть бы отрезвила, людей следом охладила. Пошли бы разговоры, что трагедии — не оправдание, за поступок — наказание. Бинхэ был согласен, но план-то в ином. Учителя злом не погубишь, он им скроëн. Узлами из чистой ненависти обвязан с головы до пят. Он хмурится в отчаянии. Тише, собственной приказ в голове звучит. Мысли по слогам, строчки по словам, шаг за шагом по следам. Каждому действу — отдельное время. Непонятно, как вовлечь, чтобы собственное представление сберечь. Ничего, эта морока будет уроком. Стоило раньше всё учесть, иначе потерь и не счесть. Бинхэ примет во внимание укор, больше не упустит из внимания общий узор. Он думает, может, стоит ей доверить мысли? Вдвоём вершить судьбы умыслы? Робкий росток надежды тянется кверху листком. Но мгновение проходит, она сама решение находит. Грустно самую малость, Бинхэ бы не против облегчить её долю, мести и злорадству дать волю. В душе тень негодования, он её давит, сжимает в кулак. Так даже лучше. Прекрасной фее не годится быть злодеем. С братом одного кроя и крови, она бы предпочла правильные устои. Не одобрила бы закулисные трюки. На идеальную месть наложила бы свои изящные руки. Нет, так всё-таки лучше. Одному, без других. Теперь она зритель, вместе со злостью в сердце держит чистую скорбь. Сочувствие её яростный напор надломило. Понимание приходит, пусть и не сразу. Миньянь несравненно красива, настигает осознание. Ей вовсе не чужд страх за этот факт. Отсюда из солидарности жалость. Ну что ж, упущен момент, она с сосудами — забора фрагмент. Но пьесу всё равно невольно играет. Она пострадала и сострадает. Поразительно и заразительно для всех. Ходит слитно с ними, мысли — роя, лавины. Из личного осталась лишь грусть. Бинхэ вздыхает, ну и пусть. Он застенчиво почти умолкает, власть над всеми отпускает. Процесс запущен, осталось смотреть. И всё же, в груди пустота. Всё та же костлявая, обезвоженная нагота. Месть не восполняет потерь. Хочется слезы лить, кричать, лишь бы эту истину поколебать. Совсем не верится, что он опустел. Бинхэ так не хочется этим болеть. Демон роняет на Учителя взгляд, тот смотрит, глаза чистым огнём горят. От бессилия пылают, собственную плоть сжигают. Так и нужно, откуда же тяжесть? Бинхэ отворачивается. Отвращение мешает. В душе раскалённым железом всё ворошает. Он не хочет так жить! Бессмысленно всех кого можно травить, лучше уж себя на месте убить, чем таким, как Учитель быть. Тошнота быстро поднимается по горлу. И ничего так не хочется, как… — Ло Бинхэ, — незнакомый голос зовëт. *** Бинхэ настойчиво трëт лицо холодными ладонями. Жалость к самому себе, это новое. Столько усилий, зачем? Всё бестолку и более того неприятно. В этом отсутствует реальное сочувствие. Бинхэ на деле ничего не чувствует и в этом вся суть. Старания прахом, вся эта игра ненужный фарс. А хуже того, теперь непонятно, за что цепляться. Он Учителя видеть не желает, не желает и знать. Вспоминать, упоминать, чувствовать и воображать. Фантомные мазки на коже, невидимые после стольких лет. Новая россыпь укрыла, — украла! — тот старый след. Уничтожала день за днём. Переделывала на новый лад. И Бинхэ бы должен быть рад. Но на коже — новый ад. Бинхэ не рассказывает о времени Бездны — секрет. Шлейф безумия тянется следом. Он не может спать, а иногда тяжело и дышать. В чем его доля? В расцветающих образах по краям глаз, в каждой тени, что заставляет замирать. Это больно и жалко. Вой затихает где-то в груди, когда демон кусает кривые губы. В Бездне было без смысла сдерживать реакции и он так привык. Хохотать незнакомым хрипом, рыдать унизительной песней, выть подобно собаке. Защищаться, нападать, бежать. Вся простота без заморочек. Трудно не предаваться выработанным там привычкам. Не скалить зубы, не рычать, каждый миг себе напоминать где и кто. Человек среди других. Не животное. Тихое скуление всё же вырывается на волю. Бинхэ не понимает, как можно ничего не чувствовать и при этом так тосковать. Внутри него такая жадность, такой свирепый голод и пустота. Желание настолько сильное, что до боли. До безумия, до сведённых онемением мышц. Доколе? Неужели конец? Нет, ни за что! Он не позволит. Бинхэ сдаётся и плачет. Это злобно, по звериному, так отчаянно искренно. Чем её заполнять? У кого душу украсть и сожрать? Кого утопить в чёрной дыре? Кого заманить в утробу болота? Кого было бы достаточно, чтобы его утолить? Чего? Мести? Не то. Любви? Не то. Признания? Не то! Богатства? НЕ ТО! Ничего не хватает, никого не хватает. Потому что пустота не кончается! Потому что сосуд с трещинами не заполняется! Что ни запихнешь, то вытечет, уйдёт. Бинхэ такая ненависть топит, что сложно описать. И она в самом деле топит. Прожигает, как яд. Только хуже делает. Трещины не заполняет, только сильнее их раскрывает. Ну как? Почему так? Неужели никак не исправить?! Бинхэ не умолкает, тихо, беззвучно проклинает, не зная кого. Жизнь, Учителя, судьбу, порой даже мать. Кто просил из реки ловить? Собственное здоровье на костёр ложить! Ради кого и зачем?! Кто виноватей из них? На кого палец обвиняя наставить? Может на Бездну? За то, что сожрала! За всё то, что отобрала. Сунула уродскую пасть ему в душу и выкинула жалкую оболочку обратно на стужу! Что там осталось после неё?! И как ему жить теперь без неё?!