Часть 5

Бинхэ удовлетворённо откидывается на спинку кресла, наблюдая за Цинцю краем глаза. Он не чувствует необходимости ранить сильнее, только любоваться тем, что уже натворил. Побеждённой осанкой несгибаемой спины, распущенными из тугой причёски волосами, безвольно висящими руками, такими скорыми на удары. Лао Гунчжу несёт какую-то ерунду, в которую Бинхэ даже не делает вид, что вслушивается. …самое ценное, однако, пустой потерянный взгляд. Острые, ядовито-зелëные, напоминающие скорее ягоду Смëрлу, — как можно догадаться, смертельно опасную, — чем нефрит или ещё какое-нибудь нелепое сравнение. До дрожи приятно видеть, как они тускнеют, словно жизнь их покидает. Будто сок выдавили. Приятно. Приятно, что они выглядят точно так же, как и те пустые точки, что Бинхэ каждый раз видит в отражениях. Приятно, что они так обнажены в своей разбитости. Бинхэ не чувствует злорадства из-за прошлого Учителя, как и не смеётся над стыдом и горечью, но вот это… Это бессилие, которое Цинцю так открыто демонстрирует, это смирение… как бальзам на рану. Этого совсем не достаточно, чтобы что-либо искупить. Но детская часть Бинхэ. Та самая, со всё ещё обожженным лбом и руками, с проглоченными словами о упокоении матери, та часть… Чувствует облегчение. Кто кого на свой лад переделает, Учитель? Бинхэ хмыкает последний раз, не отводя взгляда, когда Цинцю замечает, что он смотрит. Ни на секунду не отводит, несмотря на попытки привлечь его внимание со стороны старика. Он просто больше не хочет притворяться. Как и не собирается продолжать что-либо делать со всей этой странной ситуацией. Цинцю отстранён от должности и обязан перейти под опеку другой секты совершенствования, как пациент. О чём сейчас Лао Гунчжу и толкует. Бинхэ выдыхает тихо и насмешливо. Как будто он позволит. Ох, нет, Бинхэ знает, где место учителю. Где взгляды будут прикованы сутки напролёт, а слухи никогда не стихнут. Где состояние Цинцю будет очевиднее некуда. На ЦанЦюн, и не в ЦянЦяо, а обратно на ЦинЦзин. Под опеку его же учеников. В груди клубится извращённое наслаждение. Пусть краткосрочное, пока снова жалость и отвращение не возьмут верх. Бинхэ не отводит взгляд. Пускай учитель опускает. Теперь это то, чем он должен овладеть в мастерстве. Демон не сомневается в способностях бывшего пикового лорда. Лао Гунчжу пытается подобрать нужные слова. Что-то бормочет о том, как он понимает его. Бинхэ на секунду чуть искренне не смеётся. Ведь это былая такая ужасная травма, такое испытание, как Бинхэ выдержал и всё ещё способен сочувствовать такому, мерзкому падшему существу, позволившему себя… Бинхэ резко отводит взгляд от Цинцю и смотрит на старого заклинателя, который тут же замолкает от его реакции. — Вы не хотите этого говорить, — легкомысленным тоном направляет его Бинхэ, подводя границу. На учителя больше не смотрит. Желания нет. И ничего так не хочется.. — Я пойду, — он даже не добавляет для вежливости «если позволите». Позже, уже перед собравшимися заклинателями, он тихо опускает взгляд с сыновьей почтительностью. — Учителю было бы лучше дома, — говорит он твёрдым тоном. Не лучше, совсем нет. Хуже настолько, что это смехотворно. И ведь не спорят, как смешно. Разве глава секты не должен быть другом учителя? Как он может им быть, так легкомысленно соглашаясь с унижением, которому он подвергает Цинцю? Бинхэ не то, чтобы уделял внимание личности этой пакости, но разве это не очевидно? Разве не то, что «друг» должен знать? Он снова хмыкает, впрочем, не упрекает, просто интересный момент. Учитель покорно позволяет себя вести, зубов не скалит, проклятий не кидает. Тих не в своей манере. Бинхэ это устраивает от и до. Ему не в радость в гнойной ране, зовущейся душой учителя, рыться, но со стороны смотреть совсем другое. Когда вся гниль предназначена только хозяину. Когда единственный, кого ранят шипы, это он сам. Это чувствуется правильным, Цинцю сполна заслужил. — Этот ученик хотел бы проводить учителя, — просит он у Юэ Цинъюаня. Всё та же мягкая поза, то же излучаемое уважение, но взгляд шибо на короткий момент мутнеет от сомнения. Догадался? Бинхэ только позабавленно щурит глаза, делая поклон глубже. Ну и пусть. Всё равно ущерба не исправить. Репутацию-то ещё может быть, а вот разобранного по кирпичику человека... — Если ся… Цинцю-шиди позволяет, не вижу препятствий. Бинхэ давит гортанную усмешку. И ведь не пригласили вернуться в число учеников. Так-то оно разумно, конечно, вряд ли мужчина был настолько поглощён спектаклем, чтобы забыть о том, что малолетний адепт умудрился выжить в Бездне. Разум всё же на месте, тогда почему… Бинхэ смотрит на учителя. — Как знаешь, — безразлично отворачивается. Демон только тянет носом холодный воздух. Неужели не страшно его пускать к ученикам? Или считает, что справится? Бинхэ всё равно нравится. Это равнодушие, бескостность. На вкус как сладкий, тёплый чай. Как амброзия, как дурман. Как успех.