-8-

Эрик       Веревку из рук рвануло так, что Эрик чуть не выпустил её совсем. Перчатка уберегла кожу, а в следующее мгновение тэгин вцепился в привязь изо всех сил. Ещё не хватало позора перед всеми, если раб сорвется от своего хозяина! А потом сын вождя, от раздавшегося рядом душераздирающего рева, вздрогнул вместе со своим конем и другими рядом, и только хорошая выучка наездника не дала Кьену прянуть в сторону. Конь заплясал на месте, окорочиваемый поводом, а потом разозленный Эрик послал его быстрым наметом вперед, вдоль ряда степняков. Заткнись раб! Тебе сейчас будет не до душевных страданий. Дернувшая за руки веревка рывком сбила с ног лесного воина. Ему ещё повезло, что поле в этом месте густо поросло травой и только частично было вытоптано стойбищем. Эрик подстегивал коня под восторженное улюлюканье степняков. Позади на длинной веревке, дергаясь на кочках, волочился его раб. Почти треть длины обоза протащил сын вождя пленника, когда решил остановиться. Быстро решил. Злости хватало волочить ещё пять раз по столько. Неторопливо подтянув раба ближе, Эрик дождался, пока тот сможет встать (не без помощи тянущей вверх веревки), наклонился к грязному и снова в порванном лесовику: - Ещё раз услышу что-то подобное - будешь ходить с кляпом в глотке неделю! Развернув Кьена, Эрик двинулся обратно к своим телегам. Медленно, давая возможность рабу двигаться следом самому. На короткой веревке, почти наваливаясь на круп коня своего повелителя. Соул       Еще не замолк его крик, еще не затихло рвущее душу бессилие, а уже небо и земля поменялись местами. Соула кинуло вперед и вниз, и земля вонзилась ему в плечо, заставляя ощущать всю свою твердость. Веревка рванула сомкнутые запястья, сдирая на них кожу. И только потом охотник сообразил, что произошло. Он успел лишь перевернуться на спину и втиснуть между вытянутыми руками голову, чуть приподняв ее, чтобы ему не снесло все волосы. Его волокло по земле и болтало, словно мертвого кролика, с той лишь разницей, что убитая добыча не чувствует ужаса своей беспомощности. Невозможно было сопротивляться, невозможно было оттолкнуться от этой твердой, жестокой поверхности, которая впивалась в его тело мелким камнями, твердыми кочками и мелкими ямками, сдирая с его лопаток, спины и бедер одежду вместе с его собственной кожей. Перед глазами мелькал рваный ряд из телег, коней и орущих в радостном возбуждении дикарей.       Попав плечом в очередную ямку, тело охотника перевернулось на бок и замерло. Соул зажмурился, выдал тихий протяжный стон и тут же веревка вновь натянулась, обжигая растертые запястья. Он перевернулся на живот, подтянул колени. Резкая, звенящая боль заставляла каменеть мышцы, сбивая тело в комок. Но переждать боль Соулу не позволили. С трудом поднявшись на ноги, он услыхал голос щенка от которого саднил слух. В земли прайда приходят шакалы... Они уже считают равнину свежего ветра своей территорией... - ...сквозь пелену боли в голове всплыли строки древней легенды. Почему именно это сейчас вспомнилось Соулу - он не знал и думать об этом было некогда. - Мы заставим псов бежать из наших земель, поджав хвост! - прошептал он в спину своему врагу, с трудом переставляя ноги и стараясь не упасть в пыль лицом. Эрик       Первый переход намечался недолгим. Как только солнце склонилось к закату, вся растянувшаяся череда телег и людей остановилась и началась подготовка к ночлегу. Раб, плетущийся на веревке за конем, несколько раз падал, но кроме шипения и тяжелого дыхания не издавал больше звуков. Эрик немного остыл и, даже, позволил Мулу осмотреть пленника на предмет новых ран. Они присутствовали. Неглубокие и неопасные для жизни. Много синяков и царапин. Эрик наблюдал, как темнокожий раб раздевал ослабевшего светловолосого воина, обтирал его и, с молчаливого разрешения хозяина, поил. Кормить строптивца Эрик пока все так же не собирался.       Пока Мул ставил палатку для своего повелителя, лесовика оставили привязанным за шею к телеге. Всего лишь за шею. И это ещё должно было доказать, что сын вождя не собирался мучить своего нового раба до смерти. В совсем не туго связанных руках перед собой Зук должен был быть благодарен и Мулу, который вполне понятно показал молодому повелителю на не очень хорошо заживающую рану в ладони пленника. Тэгин пробурчал что-то нелицеприятное и приказал привязать лесовика более щадяще. На длинную веревку, позволяющую как стоять, так и сидеть. Никуда тут, среди множества воинов, раб сбежать не мог. Таким образом, когда молоденькая рабыня из дальнего лесного селения, прихваченная с собой одним из степняков, среди суеты обустройства пробралась к сидящему у телеги собрату и всунула ему в руки кусок лепешки, Соул мог без труда принять этот дар и подкрепить свои стремительно убывающие силы. - Ешь скорее, братец, - зашептала отважная, некогда свободная лесная птица, а теперь исхудавшая большеглазая её тень, - меня Майла зовут... Соул       Переход дался ему нелегко. Ноги постоянно спотыкались, голова иногда начинала кружится и тогда приходилось закрывать глаза и двигаться так, полагаясь лишь на свой слух, ссадины неприятно саднили, иногда напоминая Соулу о недавно пережитом. Но хуже всего был пот, что стекал со лба, застилал глаза и разъедал кожу на лице. Раньше, когда Соул занимался чем-то или охотился, он обвязывал голову вокруг плетеным ремешком, который останавливал влагу и удерживал волосы, чтобы те не падали на глаза и не мешали. Здесь же такой возможности он был лишен, а просить об этом щенка охотник не стал.       Только прислонившись спиной к колесу телеги и вытянув усталые ноги вперед, Соул понял, что сейчас повалится на землю от усталости и просто уснет. Он был рад тому, что его оставили в покое и даже черный человек отошел от него, исполнив, как обычно, свою милосердную работу по отношению к пленнику. Соул закрыл глаза, собираясь вновь провалиться в темноту, как с удивлением ощутил что-то, легшее в его руку. Он повернул голову и увидел девушку, что, прячась, присела за телегой. - Майла, - повторил он, с удовольствием перекатывая на языке родное имя своего племени и радуясь тому, что его услышал. Нет, девушка была ему незнакома, но носила точно такое же имя, которое давали некоторым девочкам его рода. Рука стиснула хлеб и Соул, толком не осознавая что делает, быстро поднес его к своему рту, впиваясь в него зубами. Сейчас все ушло на второй план. Он слишком сильно, до черных точек в глазах, вдруг понял, до чего же ему хочется есть. И этот кусок черствой лепешки казался ему самым ценным сокровищем мира, за которое можно было продать душу дьяволу.