Memories (not)die (Грежул/Теовин)

      Когда Грежул впервые видит её восставшей, скорбным призраком в терновом венце подле Короля, с фиолетовыми всполохами увядших роз в серебре волос и скрытым за изящными ладонями лицом, что-то в его омертвелой, выпотрошенной гнилью и некромантской магией груди, дёргает. Дёргает и принимается ныть, так, как ещё при жизни ныли в особо беспокойные или ненастные дни старые шрамы. Грежул, тогдашний Гарет, помнит такие мелочи смутно. В посмертии картинки воспоминаний поблёкли, истрескались, словно древние могильные плиты, и теперь их приходится выуживать осколками, мелкими, неровными кусочками. Внутри от этого наклёвывается глухое раздражение, зудящее и колкое, и что-то ещё, похожее на внезапно вспыхнувший голубоватый огонёк, которому нет названия. За все годы бытия могилорождённым и беспрекословного служения своему королю, следования его воле, Грежул никогда не ощущал ничего из прошлого — человечность давно канула в небытие, рассыпалась в прах, чтобы устлать путь армии мёртвых, и... Вспышка — внезапная, сильная, такая, что он чуть не отшатывается, и в пелене проступает смазанным пятном смеющееся девичье лицо. Торан что-то говорит: голос плохо слушается, вспоротое горло доставляет неудобства, и слова звучат отрывисто, грубо, хрипло. Она всё ещё подле него, парит в воздухе, подолом изодранного платья касаясь пола — истинная тень былого величия, а зеленоватые монструозные руки плавно покачиваются рядом с руками Короля. — Теовин, — коротко произносит Король, и Грежулу на секунду чудится в этом имени старая, злобная, больная тоска, мучающая Торана подобно его нескончаемому гневу, от которого армия мертвецов ширится и растёт. — Моя сестра. Зелёные огни множества глаз вспыхивают во тьме зала ярче, и стенания мёртвых, заменяющих им речь, будто становятся приветствующими. А она словно делает реверанс — чуть приподнимает платье и кивает головой. Теперь Грежул не может отвести от неё взгляда — воспоминания теснятся, обрушиваются короткими всплесками, и в них разные дни. То медовые и солнечные, полные изматывающих тренировок, то дождливые и туманные, когда назначают в патруль, то сухие и безветренные, когда необходимо верным псом следовать за королевской свитой. И почти в каждом — она, изящная, строго величественная, укрытая шлейфом напускного высокомерия, и одновременно кроткая, добросердечная, чистая. И во многих они рядом: принцесса и телохранитель. Он держит над ней маленький кружевной зонтик, она зовёт его по имени, когда они одни бродят тенистыми тропинкам у дворца. И он её, кажется, тоже (с толикой благоговейного страха — а что скажет Король, если узнает?) называет по имени. Она смотрит на него на балах и празднествах, когда Торан и Эдвин заняты приветствием гостей; она наблюдает за его тренировками; она таскает ему еду с собственного стола (изысканные деликатесы, бережно завёрнутые в пергамент и ткань); она просит его быть более осторожным, когда он учится биться сразу двумя клинками; она аккуратно бинтует его руку своим платком, задетую в тренировочном поединке; она со смехом утягивает его за руки, и они кружат по траве в саду, и её тонкопалая, нежная ладонь в его широкой, грубой ладони лежит так, словно была именно для этого вылеплена богами. Она, кажется, присутствует во всех тех днях, живая, тёплая, и глаза её — два лиловых драгоценных камешка — ярко сияют сквозь мутный туман блуждающих воспоминаний. В настоящем же она мертва. Грежул понимает, что ноет и дёргает в груди от узнавания, от того, что связывало их в прошлом хрупкой шёлковой нитью. «Теовин...» — катает он её имя на языке хриплым шёпотом сквозь одервеневшие голосовые связки, силясь припомнить сладкий цветочный запах, запах роз, навсегда впитавшийся в манжеты рукавов её одежд, в кожу её запястий. Король представляет их друг другу коротко, будто напоминает, но она даже головы не поворачивает в его сторону. А он... он не смеет подойти без приказа. Но после семейного воссоединения Король внезапно велит ему временно сопровождать её в перемещениях по замку Бантуса. Грежул спешит исполнить эту волю, и принимается украдкой наблюдать. В посмертии Теовин... другая: хмурая, порой надрывно вопящая, на тоскливых вздохах причитающая о прошлом, полная сожалений, проклинающая свои последние дни перед предательством. Она носит терновый венец вместо диадемы, а свет колдовских свечей пронизывает полупрозрачный силуэт и кажется, будто само её новое призрачное тело поглощает всякие отблески и заблудшие души. Она ненавидит своего второго брата незамутнённой ненавистью, сильной и отчаянной — такова плата за слепое доверие. Ей нравятся самые тёмные углы замка, с гнездящимся в них особо густым мраком, старые коридоры катакомб и подвалов под ним, пустые ящики гробов, на которые она иногда опускается щекой и так подолгу замирает, безумным плаксивым шёпотом повторяя: «Ненавижу, о, как же я тебя ненавижу, Эдвииин!» А ещё она мало что помнит, понимает Грежул, кроме собственного убийства в роковой день переворота. Грежул не знает, пытается ли она вспомнить сама, без указки со стороны, и продолжает следовать за ней, не решаясь нарушить приказ. Его память, увы, не подводит, и кроме воли Короля он ловит себя на том, что готов исполнить и волю принцессы, если она... пожелает. Теовин же постепенно перестаёт шарахаться или прятаться, иногда повисает в воздухе прямо перед Грежулом, и они надолго замирают в безмолвии и странном обществе друг друга. И порой случается так, что вместо всхлипов и воя из-под прижатых к лицу ладоней вырывается глухое мычание. Она робко напевает какую-то старинную песенку, то ли колыбельную, то ли бардовскую балладу, то ли мелодию вальса. Грежул слушает, и забытое снова воскресает из пыли и пепла: их переплетённые пальцы, его старое имя, произносимое ей с невозможно ласковой интонацией, её фигурка в золотом ореоле солнечных лучей, когда она, стоя напротив большого арочного окна, улыбается и тянет ладонь, чтобы коротко погладить его, опустившегося на одно колено в жесте преданной покорности, по щеке... Но он больше не видит в настоящем её лица; больше не может поймать её взгляд, не может взять её за руку, не может пригласить на танец — потому и остаётся только на неё смотреть, когда она, словно оживая и отстраняясь от беспросветной ненависти, позволяет себе на короткий миг прильнуть плечом к его плечу. Ощущение странное — будто глухое эхо от крика, застрявшее в ущелье без начала и конца, гуляет в рёбрах, холодным колючим импульсом, трогая ничто на месте давно истлевшего сердца. И вспыхивает в один из пустых, извечно сумрачных дней так сильно, что Грежул зовёт её по имени вслух. Теовин, уже привычно напевающая ту песню, замолкает, и молчание это не презрительное или попрекающее, а растерянное. Потусторонний свечной огонь вдруг шипит и трещит, конвульсивно дрожа. Теовин резко оборачивается к Грежулу, застывшему на пороге. Её силуэт снова пропускает мутный зеленоватый свет, но на этот раз кое-что неуловимо меняется. Он видит очертания её лица. Видит влажный блеск мокрых впалых щёк и два лиловых омута глаз — потемневших, потяжелевших от горя и злобы. Но в них теперь проступает и узнавание. Она смотрит на него, как тогда. Она смотрит, а после в уголках её бескровных губ рождается тень улыбки, печальной и нежной. — Гарет, — тихо зовёт принцесса. — Теовин, — вторит ей Грежул и опускается на колено. Призрачные руки укрывают его в объятиях.