Один шаг, один стежок (Сайлас/Нара)

      Нара тяжело вздыхает, посмеивается сквозь зубы, когда рука, до этого висевшая на лоскуте кожи, отрывается и падает на стол, сплошь заставленный пробирками и колбами. Звенит вся эта вакханалия невозможно, брызжет по полу сотнями осколков. Льются и пенятся растворы и зелья, от которых дымит дерево — остаётся большая дырка с обугленными краями. Похожая на ту, что зияет у Нары в груди. Сквозь серую мёртвую плоть видны обломки раскрошившихся рёбер и часть высохшего чёрного сердца, словно тлен некромантии отчего-то не превратил его в пыль ещё тогда, на дне, стоило ей ответить на зовущий шёпот. Воздух в лаборатории, до этого пахнущий убийственной стерильностью, начинает вонять спиртом и дымом. Гнилью и яростью. Нара зло пинает собственную руку, нашпигованную стеклом, отшвыривает окровавленный топор и усаживается на кушетку. «Разрушаешь всё, к чему прикасаешься», — тут же презрительно выплёвывает воображаемый Сайлас. Но в воспоминаниях он ещё и аккуратно, почти ласково кладёт пальцы на вспоротую щëку. Игла его точна, беспощадна и удивительно осторожна, так осторожна, что Нара почти чувствует отголоски боли, чувствует раздражающий зуд под рёберными костями — ещё чуть-чуть, и она самолично запустит руку себе в пробитую грудь и разомнёт в пыль сгнившую сердечную мышцу, чтобы унять, успокоить помеху. Вместо этого она с рычанием смахивает с тумбочки шприцы и скальпели, прихватывает один и полосует им маленькую подушку на подголовнике кушетки. Она чувствует, что этот ублюдок здесь и он специально заставляет её ждать, а его имя так и норовит сорваться с языка криком, но чёрта с два! Наконец из дальнего закутка своей лаборатории появляется Сайлас —спустя приличное количество времени и только в тот момент, когда Нара принимается методично швырять скальпели в стену. Хмурый, взъерошенный, без наглухо застёгнутого плаща, в рубашке с застаревшими бурыми пятнами, он мерцает болотными огнями внимательных глаз, почти такими же острыми, как лезвия, морщится: — Ну и что ты тут устроила, гадкая девчонка? Нара скалится в ответ: — А ты что-то не спешил, старый мешок с дерьмом! Я тут от ожидания второй раз чуть не сдохла! Сайлас наклоняется, собирает инструменты, лениво расставляя их по местам, цокает языком, когда видит прожжённый стол и оторванную руку, лежащую посреди беспорядка. — Что на этот раз случилось? Неужто светлые так постарались? Или может кто из твоих бывших зверюшек-рабов? Наре чудятся в его скрипучем голосе слабые нотки тревоги — подобной той, что иногда в детстве проскальзывала у отца, стоило ей ввязаться в какую-нибудь авантюру, и она недовольно-недоверчиво шипит: — Ничего особенного. В конце концов, зачем тебе знать? Просто пришей обратно эту чёртову ру... Оглушительно лопаются осколки под каблуком — Сайлас резко подходит к ней, замирая на расстоянии шага. На его лице, в нахмуренных бровях и прищуренных глазах проступает злоба. — О, «просто пришей», значит? Знаешь, сколько стоит это «просто»? Эти все жилы, кожа? А я ведь делаю для тебя всё задаром... А ты приходишь, громишь тут всё, ещё и требуешь! На тебя материалов не напасёшься, девчонка! Он выдыхает судорожно, с той знакомой тошнотворной презрительностью, отворачивается и отходит, принимаясь копаться в инвентаре. Нара прикрывает глаза, запрокидывает голову, позволяя своему горлу выпустить скрежещущий смешок. К злости примешивается что-то ещё, что-то давно забытое, такое по-человечески тёплое и горькое, бередящее чёрствое, застывшее серым кладбищенским мрамором нутро. Память снова подкидывает бережные прикосновения, за ними — больше и хуже. Переплетённые пальцы, кожа к коже, холодные ночи на этой самой кушетке под его плащом, так, будто мертвец может о мертвеца согреться... Рявкает хрипло: — Давай быстрее, и я свалю! Сайлас глухо хмыкает, качает головой: то ли неодобрительно, то ли согласно. Звякают осколки о дно миски, дребезжат ножницы и пинцет, с шорохом тянутся сквозь игольное ушко нити-жилы. Под эти звуки почему-то хочется спать, этим звукам хочется, впервые, довериться полностью — какая безумная мысль! Ведь одно дело — поддаваться остаткам былых человеческих страстей, притяжению жестоких одиночеств, затаившихся под клетью рёбер, а другое — вывернуть наизнанку и без того разодранную грудную клетку с клочьями души, мол, вот, глянь, ты мне, Кваэдам тебя побери, сильно нравишься, просто кошмар! Нара хмурится, вонзает более не интересующий скальпель в кушетку. Кусает губы — и покорно ждёт. Сайлас наконец подходит вновь, нагромождая на тумбочку все нужные приспособления. Берёт оторванную руку, уже штопанную в некоторых местах, и опять замирает в одном шаге. Нара обнажает острую кромку зубов и требовательно взмахивает обрубком. С ехидной, жгучей, как кислота, обидой, думает: «Ну же, Сайлас, всего один идиотский шаг!» Чуть подаётся к нему, шипя: — Эй, ты на ходу спишь? Сайлас моргает, и она готовится выслушать очередной тупой монолог, но он небрежно жмёт плечами и отчего-то продолжает пялиться, бездействуя. Нара взбрыкивает на десятой секунде, не выдерживая: — И что ты вылупился?! На мне чужие кишки или дерьмо?! Нет?! Ну тогда шевелись! Сайлас цокает языком, и его вкрадчивый тон будто ведро тухлой ледяной воды: — Знаешь, ты очень красива, когда молчишь. Поэтому могу я поработать в тишине? Внутри рождается рык от неуловимой угрозы, промелькнувшей в его голосе, но Нара сдерживается на остатках разума, на остове того, что зовут «чувствами». Почти успокаивается до уровня «штиль», вытягивает слова из пустого и гулкого пространства горла: — Ладно, делай всё, что считаешь нужным, но смотри, без выкрутасов! Сайлас, слава бойне, делает последний шаг, и усталая усмешка царапает его маску изнутри: — Что ж, так-то лучше. Нара фыркает, резким движением суёт культю ему в ладонь. Но он, словно и не было этой спонтанной ругани, опять осторжничает — перехватывает мягко, почти не надавливая, иглу продевает плавно, стежки кладёт умело, ровно, без разрывов, с промедлениями в несколько секунд. Затем задумчиво гладит пальцами получившуюся половину шва. Ощущение это еле уловимой щекоткой прокатывается вдоль позвоночника, и Нара бубнит, притворно наморщив нос: — Ты всегда такой неспешный и... аккуратный, несмотря ни на что? Сайлас молчит с минуту, а потом отвечает так, будто это будничная новость, а не откровение: — У тебя очень хрупкая и нежная для могилорождённой кожа, поэтому спешить нельзя... — он округляет глаза, откашливается, и выдаёт новую глупость, продолжая шить: — Это смерть в пучине океана подарила тебе такую особенность? Нара издаёт протяжный смешок. Всё-таки он единственный, с кем она может быть немного более... честной. — Ага, морская вода страшная штука. Смелея, опускает подбородок Сайласу на плечо. Он же, чуть помедлив, щекой прижимается к её виску — оправдывая это тем, что так легче работать. И одно общее знание вспыхивает между ними: их мятущиеся души, сходящиеся каждый раз в перепалке и танце над бездной, обретают в этом... покой.