Сохраняя тепло во льдах (Хазард/Талена)

      Волны с шорохом накатывают на берег, лениво лижут холодный песок и камни, оставляя на них отрывистые пенные следы. Солнечный диск — красное воспалённое пятно — сползает за горизонт. Талена стоит у самой кромки воды, опустив крылья, обняв себя ими — это побережье полно боли, хрупких воспоминаний, плохих и светлых, на грани страшной смертельной скорби, воспоминаний того, что грянуло и чего не случилось. Она не вогнала в него свой пылающий меч. Он не распял её ледяными осколками, лишь в пылу боя прохрипел неожиданное и измученное: «Я вспомнил». И вопреки всему снова позвал её по имени. В тот миг ей почудилось, что она ослепла и оглохла, что тонкие бумажные стенки её мирка, который она пыталась строить, играя в праведность, дрогнули и рассыпались, а тоскливая ненависть, в последний раз взметнувшаяся алой вспышкой, выжгла трепетное, чувствующее, туго свёрнутое и спрятанное под рёбрами дотла. Выжгла — и помогла возродиться с криком, с новой силой, с новой выстраданной влюблённостью, как ласковая колыбель пламени всегда помогает фениксу начинать сначала, откатывать самое страшное и непреложное — смерть. И теперь сердце Талены — разбитое, а после собранное из осколков — наливается терпким чувством истинности, правильности выбора, что на миг ей кажется, что она не глядя сожжёт все препятствия на своём пути. На их пути, на котором они должны обрести свободу и укрепить связь, возникшую между их душами. Тяжёлая поступь за спиной узнаваема на слух, от неё веет холодом самых высоких горных пик и льдом из океанических недр, но у Талены лишь мягкие искорки по пальцам проскакивают — то ли от нетерпения, то ли от горько-сладкой нежности, заполняющей горло сиплым шёпотом: «Хазард...» Он замирает в одном шаге — неказистая глыба, страж, вечный элемент. Вздыхает, как будто не из матового льда состоящий, а из плоти, крови, костей — хрипло, с присвистом. С тоской. Талена знает, что он хочет сказать. Поджимает губы — в памяти так и стоит тот искристо-белый всполох, когда Аталия развернулась перед ними во всей своей напористой, острой красе, будто обнажила чья-то рука идеальный клинок; как дребезжал стальным звоном её яростный голос, как её густой гнев, так отчётливо ощутимый кожей, выворачивал наизнанку. А потом пришло злое разочарование, проступившее в жёстком росчерке её рта прежде, чем она вновь распустила крылья и рванула в высь, оставляя в воздухе лишь зыбкое эхо: «Ты меня предала, теперь священная твердыня для тебя закрыта. Таков твой выбор?» «Таков!» — думает Талена. Демон, отрёкшийся от своей навязанной природы, от чужой воли ради любви, что сильней гибели и разрушения, и его объятия лучше в тысячу раз... По коже вдруг разливается покалывание — лёгкое, как пух, напоминающее щекотку. А потом и знакомая прохлада — не беспощадная стихия, лишь дуновение зимнего ветра. Хазард кладёт ей руку на плечо, чуть поглаживает, с неуклюжей, угловатой лаской, с немым горьким обожанием. Талена опускает свои пальцы поверх его ладони, прижимается лопатками и затылком к его груди, и недовольство небожителей теряет значимость, становится лишь пылью расколотых звёзд, утративших былое величие. Хазард смотрит розоватыми линиями-прорехами глаз сверху вниз, непривычно пока смягчёнными, без резких и острых изгибов. Несказанное висит между ними — последний канат, ведущий к прошлому. И первым нарушает молчание: — Не пожалеешь? «Не выгоришь? Не погаснешь? Не остынешь?» — Ни за что, — улыбается Талена. Даже если и выгорит, то тут же восстанет из пепла и продолжит ещё отчаяннее взращивать, лелеять тепло посреди льдов. И тянется к нему за поцелуем.