In silence and solitude (Леофрик/Лукреция)

      Поместье встречает густой тишиной июньского вечера, резным узором теней, пляшущим по полу, будто распахивает бережные объятия, будто говорит: «вот, здесь тебя ждут». Лукреция привычно отфыркивается от этого ощущения, которое всегда ведёт именно сюда, размазывая по рукам золотую амброзию крови небожителей — от неё на самом деле печёт кожу, словно щедро приложили раскалённой железной палкой, и теперь там гадким розовым пузырём вздувается ожог. Лукреции, на самом деле, плевать на боль, демоническое давно вытравило из неё всё, что могло внутри нарывать и гноиться, запечатало сердце навеки преданным, выкрасило её в черный и фиолетовый, оттенки скорби и ненависти. Но то, что каким-то чудом уцелело — жалкие крохи людского, мелкие стекляшки, шрамы, обласканные пальцами одного настойчивого графа — теперь засело глубоко, кажется, глубже тьмы, вставшей однажды на место всего светлого в развёрстую обманом грудь. Так глубоко, что и не выцепишь и при всём желании. Тени в углах, над картинами, среди кадок с цветами сгущаются, шевелятся, перекатываются плавными волнами. В них смутно угадываются силуэты демонических псов с голыми белыми черепами и красным огнём в глазницах, стерегущих и доверчиво ластящихся к коленям. Лукреция усмехается, и усмешка выходит сухая, резкая, будто щелчок кнута в сгущенном от зноя воздухе. И одновременно — полная трепетным ожиданием чужого появления, которое может случится ближе к ночи, тоски, глухой ярости. В груди тяжелеет хриплым крикливым монологом, который услышат лишь тишина и одиночество этой комнаты, предоставленной ей в личное пользование невыносимо галантный демон под человечьей личиной. После обмана и гибели сына, после обращения, после болезненного сияния и треска золотых молний и пылающего неумолимым пламенем взгляда небожителя — некогда её мужа, с которым их крепкой рабской цепью теперь соединяла вражда древнее, чем мир, и в которой один когда-нибудь обязательно повергнет другого, она думала, что уже никогда больше не сможет вырваться из плена безумия. Её сердце было вспорото самой смертельной раной, и из раны этой сочилась первозданная ядовитая чернота. Она боролась с Зафраэлем много времени, но по силе они почти не уступали друг другу, пока однажды он с гневом, искрящимся и колючим, не пригвоздил её к валуну с мощью, которую Лукреции не удалось ни одолеть, ни отразить. Тот день пах кровью особенно густо, отдавал на губах пеплом и каменной пылью, смоченной внезапным ливнем. Она металась, пронзённая насквозь изгибом молниеносного, жгучего копья, рычала, скаля зубы, а потом обмякла и... захрипела страшно, и в звуке этом, нечеловеческом вое, было всё: крушащая ненависть, острая, как клинок, злоба, и бессильная, тоскливая мольба. Кого и о чём она молила? О смерти или о... спасении? О новом шансе, ещё одной попытке? Ведь её новая суть опиралась лишь на месть. Но на еë зов откликнулись. Сперва тени — шевельнулись, живые, понимающие, собрались вокруг, захлестнули, как ласковое южное море, которое Лукреция видела на картинке в древней книжке, и каким-то чудом разбили молнию. Затем из теней вышагнул мужчина — статный, величавый, весь в тусклых отблесках лилового, белого и золотого; взмахнул тростью с набалдашником в виде пёсьей головы, сверкая красной искрой в одном глазу, не скрытом тонкой окружностью стекла пенсне, и произнёс глубоким вкрадчивым голосом: — Я имел честь наблюдать за боем. Вы сражались достойно, миледи. У Вас есть имя? Лукреция ещё не знала его как кого-то важного, лишь чувствовала, как чувствуют демоны себе подобных — по едкому запаху Подземного мира и тяжёлой фиолетово-розоватой ауре-дымке, вьющейся в складках плаща. Но в нём не ощущалось ни презрения, ни насмешливой враждебности, и внутри Лукреции от этого зрела новая буря: почему, зачем, для чего?! Она ничего не ответила, и демон продолжил с тем же странным вежливым нейтралитетом: — В прочем, неважно. На самом деле, я пришёл на ваш голос. И могу облегчить это... страдание. Лукреция только оскалилась, как загнанный зверь, и тяжело выплюнула: — Пошёл прочь! Рана запульсировала резче, будто десятки сотен игл разом вонзились в плоть. Незнакомый демон упрямо сделал шаг вперёд. Один, второй, пока не подобрался совсем близко, чтобы склониться над ней. Протянуть руку, с нажимом провести по лезвию клинка и резко приложить к её пробитому плечу. Лукреция зашипела, дёрнулась, задышала часто, судорожно: на крик не оставалось сил. Взглянула исподлобья на непрошенного помощника. В его лице сквозило отчего-то довольное донельзя выражение, а в уголках рта, под густыми блестящими усами, пряталась слабая, но грациозная улыбка. — Так-то лучше, — кивнул демон и неожиданно взял одну её ладонь в свою, чтобы, боги его низвергни, прикоснуться губами чуть выше костяшек. В глазу его вспыхнул жадный алый огонь, когда он с явной неохотой отстранился. — Меня зовут Леофрик, и я граф из Куилина. Прошу Вас, миледи, запомнить. Ведь нам, возможно, ещё суждено встретиться. Таково моё условие. Лукреция оттолкнула его от себя, и он с бархатистым смехом рухнул в темноту, из которой и появился. Тени унесли его, и лишь голос продолжал шептать «суждено встретиться», заставляя разум исступлённо дрожать от смеси злости и странного, болезненного предвкушения: сойтись им в бою или... заключить сделку? И они, конечно же, встретились. Лукреция не искала его по своей воле, просто неверная удача разрешила ей почувствовать ту ауру-дымку, сладковатую на мелком поверхностном вдохе, и раскрывающуюся горечью при задержке выдоха, будто полынный настой, которым давным-давно матушка поила свою нелюбимую дочь, чтобы унять изнуряющую лихорадку. Неверная удача разрешила ей найти и, если не остаться, то приходить, когда мятежная, испещрённая шрамами душа захочет покоя. И не было между ними ни кровопролития, ни договоров — только деликатное предложение-просьба. Лукреция мотает головой, но упрямая, на удивление цепкая память подкидывает картинки: его мягкий взгляд, не понукающий и не принуждающий, его терпение, оказавшееся крепче, чем представлялось, его вышколенная аристократическая грация, его смех, когда он, позабыв обо всём, дразнил своих адских псов, его пальцы, которыми он ласково перебирал пряди спутанных волос, и о, будь проклята их встреча, его губы, которыми он касался её лба, переносицы, щёк... А она всё это позволяла, подпускала близко, ломая себя, ведь он всякий раз ловил её на самом краю, проглаживал трещины, собирал выплеснувшийся из них чернильный яд, словно только это ему было и нужно. Лукреция рявкает на подвернувшуюся невовремя тень и растерянно мечется по коридору дальше между хрупких ваз-тарелок-статуэток-картин и тяжёлых гобеленовых штор, пока наконец не вваливается в нужную комнату. Тёмная Звезда, забытая, всё ещё оттягивает руку, и Лукреция машинально взмахивает оружием, заставляя его исчезнуть, а себя перекинуться в... человеческую ипостась. Это он научил её — долгими уговорами, взглядами, такими, от которых нагревалась и вспенивалась проклятая кровь, поглаживаниями по шее, эдакой перевёрнутой системой «пряник-кнут», где вместо кнута значилось забытое «ласка». Лукреция опускается в кресло и замирает в его мягкой глубине. Вечер медленно переплавляется в ночные сумерки. Тишина и одиночество невидимыми, неотступными стражами встают за плечами, чтобы в который уже раз стать немыми слушателями. Лукреция молчит, стискивает до скрипа подлокотник, а потом выдыхает рваное, сбивчивое: — Всегда так... Когда тебя нет, Леофрик, я... Где ты?.. Она понимает, что дальше будет хуже. И почти срывается в рычащий лихорадочный говор, когда тени рождают перед ней фигуру. Леофрика собственной персоной, который подходит, обжигает поцелуем лоб и, заглядывая в глаза, плавно опускается на колени, чтобы уложить голову на её скрещённые ладони и произнести с одуряющей нежностью: — Ты думала, что все твои прошлые слова затерялись в тишине и одиночестве? Ох, нет, это не так. Будь уверена, дорогая, я всё слышал. Лукреция издаёт смешок — робкий, облегчённый, ярко ощущая контроль над ненавистью, однажды заполонившей всё её существо. Ведь лжи здесь нет места.