Искушение (Мортас/Мегира)

      Мортас лениво гоняет в бокале густую кровь, налитую туда на манер вина. В колдовских отблесках гнутых фиолетовых свечей она кажется чёрной, чернее всего мрака, что просочился в это место вместе с двумя демонами, явившимися за грешной душой. Он пригубляет глоток — самым кончиком языка, и кровь-вино жгучей солью оседает во рту. Снова взбалтывает, так, что жидкость волнами нахлёстывает на стекло, ложится рваными красными мазками. Из глубины комнаты раздаётся то ли стон, то ли крик: тьма послушно скрадывает, глушит звенящую страдальческую нотку, ворует надрывное, испуганное эхо. Мортас приглядывается: неверное мерцание свечей показывает тень дьявольской соблазнительницы. Дымный силуэт Мегиры, проступивший на соседней стене, прогибается по-кошачьи, затевая пляску истинного подчинения, расправляет крылья и замахивается. Свист. Щелчок. Стон-крик. Смех — как позвякивание цепочки на кандалах, как забавный до тошноты перезвон бубенцов на клоунской шапке. Мортасу это подбрасывает воспоминания — старые, все в трещинах и сколах, сотканные из бликов золотых монет, из широких, намалёванных гримом улыбок и неуклюжих шуток, дурно пахнущие овечьим дерьмом и чужим лекарством от простуды. Тем, куда он подсыпал яд, чтобы наконец всплыть со дна. Разменять человеческую ипостась на другую, ту, с которой обычно заключают кровавые пакты и продают души. Но теперь память уже не приносит ни боли, ни страха; не воскрешает ни обид, ни слепой злости. Всё это осталось позади, захлебнулось кровью в тюремном каземате, истлело и превратилось в пыль — больше нет того нескладного клоуна, что кривлялся на большой дороге, получая побои и плевки. Вместо него пришёл демон. Вероломный демон, искусно умеющий водить за нос, искушать и толкать к краю с особым наслаждением. С Мегирой они в этом похожи — она упивается мучениями своих рабов, готовых по первому зову вырвать сердца и бросить ей под ноги. Как жаль, что и сам Мортас точно так же готов сделать для неё нечто подобное. Он отпивает ещё глоток, когда силуэт Мегиры, искажаясь, набрасывается на человека — вопль успевает проскользнуть сквозь завесу тьмы, тем самым провозглашая кульминацию. А потом Мегира собственной персоной, будто большая летучая мышь, бесшумно возникает в проёме двери — довольная и сытая. Мортас салютует ей бокалом. — Дорогая, душонка была настолько хороша? Она хмыкает, подносит ладонь к лицу и широкими, но изящными мазками вылизывает её. Улыбается шало. — Не то чтобы хороша... Скорее, неплоха. Наконец скользит к нему по воздуху, словно прекрасное видение, протягивает руки, чтобы обнять за шею. Мортас поддаётся ей, как свечной воск — жару огня. Укладывает одну ладонь на талию, и запястье тут же обвивается тугим, но ласковым кольцом матово-угольного хвоста. Мегира гладит его по лицу, щурит колдовские глаза, в которых тлеют искры лилового пламени. — Сладкий, хочешь, и тебе дам попробовать эту душонку? — Конечно хочу, — Мортас усмехается и, следуя внезапному порыву, наклоняет бокал. Тонкая багровая струйка льётся Мегире на грудь: жертвенная кровь-вино пенится, разбегается по коже крупными блестящими каплями. На миг огонь в её взоре вспыхивает ярко и дико, она пальцами собирает несколько капель, размазывая их по ключицам. Настоящее искушение, перед которым даже демоны слабы, будто угодившие в силки птахи. Мортас с предвкушающей усмешкой наклоняется к шее Мегиры.