Siren song (Сейрус/Десира)

      Море в заливе сирен черно и беспокойно. А летняя душная ночь над ним — как синий атлас, и кажется, будто её можно зачерпнуть в ладони, ощутить её безмятежность, кроткую мягкость, совсем не похожую на ребристые, но до боли знакомые изгибы голых костей... Но между пальцев скользит лишь тёплый воздух — порывами бриза, фёна с полей и лугов, неукротимых пыльных сирокко. Сейрус приглаживает влажные волосы назад и прислоняется спиной к камню рифа. Такие ночи ему, на самом деле, не нравятся — тусклые, муторные, как бесконечная вспышка света, застрявшая в глубине среди ила и водорослей, они всхлипывают-плачут вдали голосами заблудших и похищенных душ, они — тягучее, томное ожидание посреди царства посмертия и тлена; они — предвестники новых смертей и палачи для пиратских шхун и галеонов богатых купцов, осмелившихся лишь килем коснуться тумана Вопящей бухты. В такие ночи он должен (по совести) охранять свою территорию — Лазурную бухту, но Десира любит это время, и Сейрус научился ей в подобной мелочи уступать, как она когда-то научилась уступать ему его же свободу. В такие ночи её шёпот звучит у него в ушах, и это как первый зов, голодный и страстный, изнывающий от тоски. Второй зов чуть резче, звонче — как скрип крошащихся кораллов, как треск разламывающихся раковых панцирей, как натужный вой лопающихся от давления досок корабельных бортов. Это — музыка, издаваемая витой раковиной, и она отголосок прошлого, осколок предательства. Третий зов ласковее, печальнее, сокровеннее, ибо перед своим появлением Десира всегда поёт. Поёт свою сиренью песню, сочащуюся первозданным одиночеством. Сейрус вспоминает её красиво очерченные бледно-серые губы, чуть приоткрытые и влажно блестящие от солёных капель, и машинально прислушивается — скоро ли в вышину взовьётся мелодия? Может быть сегодня ему удастся уговорить её уплыть вместе, навстречу головокружительно прозрачным и живым лазоревым течениям, хотя бы до рассвета. Сейрус смотрит на неровный желтоватый отблеск луны, качающийся, будто в колыбели, на гребнях волн. Вода темна, темнее, чем прежде. Штормит. Но в тишине он наконец-то слышит напевный мотив. Её голос. Десира приходит вовремя, и в потусторонних зеленоватых огнях тащащегося по следу гнилого фрегата её фигура кажется призрачной. Он плывёт навстречу, стараясь не спешить — странное дело, но не хочется, чтобы она пока знала, какую на самом деле бездну пробуждает в его груди. Десира улыбается — привычно голодно, с налётом колкой, снисходительной насмешки, но её мертвенно светящиеся во тьме глаза пусты и тусклы, словно оголившееся в отлив каменистое дно. Неужели снова кошмары, в которых с неё сдирают кожу? Сейрус не отказывает себе в желании погладить её по щеке, заправить прядку серебристых волос за ухо. Сирена, несущая гибель всему живому, что оказывается в её владениях, послушно льнёт к его ладони, трётся необыкновенно доверчиво, выдыхая по коже холодным пламенем: — Как прекрасно, что ты меня ждал. И обнимает за шею, прячет лицо на его плече. Жемчужные кости, начинающиеся сразу под рюшами старого платья, извиваются, тихо пощёлкивают, чтобы привычно лечь в ладони. Так правильно, так необходимо. — Спой мне снова, — говорит Сейрус прежде, чем они погружаются в море. — Мне так нравится твоя песня. Десира чертит ноготком по коже его спины замысловатые узоры, касается губами шеи. «Если таково твоё желание, глупый элементаль... — Хорошо. ...я буду петь тебе вечность».