Не потерять тебя (Фокс/Белинда)

      За пологом палатки — душный августовский вечер, весь в изломах серых теней. Фокс вздрагивает, вскакивая на лежанке, вываливаясь из дремоты и сбивая тонкое покрывало. Зажмурившись, мотает головой, сквозь зубы бормочет: «только сон, сон, сон», а потом приходит колючей жаркой волной боль, сосредотачивается в грудной клетке, и он неловкими пальцами ощупывает себя — чувствуется что-то, будто бы чуть влажное... Вспоминает. Наконец открывает глаза, чтобы увидеть — холодное голубоватое мерцание заражённой руки, бинты, стянувшие грудь и кое-где намокшие от крови, собственные седые патлы, свалявшиеся до колтунов и облепившие плечи. Брошенные в углу плащ, шляпа и сапоги, сверху арбалет. Он — жив. А в тот момент казалось, что всё — конец, кишки наружу, что вот она, подруга-смерть, пришла его поприветствовать. Но он готов был принять эти гнилые объятия — ведь та, за кем он шёл, шёл на ласковый, тëплый свет, должна была выжить. Мелькает где-то в глубине сознания: красивое даже в болезненной бледности лицо, золото волос, повисший в воздухе крик, приближающийся рокочущий гул и вспышка, от которой зрение схлопнулось... Фокс со вздохом сгребает пряди назад и осторожно спиной укладывается на подушки. Под рёбрами из боли, как ростки из семян, рождается беспокойство, прорастает сквозь плоть вьюнком и оборачивается вокруг сердца, стискивает его, а оно, ненормальное, принимается ныть. Тосковать на пустом месте, когда кругом только неизвестность. И теперь не успокоится. Да и успокаиваться рано — а без её света почти невозможно. Тени рассыпаются по углам бездушным, неживым мраком, запах обжитой стоянки — похлёбка, поджаренный хлеб, горьковатый дым — приносит слабым порывом ветра. Костёр дрожит в прорехе неверным рыжим пятном, вокруг него замерли знакомые силуэты. И тишина, такая, что становится совсем тошно. Голос хрипит на новом вздохе; Фокс хочет разбить эту мучительную тишину, но получается еле слышно только сокровенное имя, и он в смятении прижимает ладонь к губам, словно только что сбогохульничал. Но никто, конечно, не отзывается, лишь силуэты у костра начинают неспешное движение: кто-то уходит, кто-то протягивает руки ближе к огню, кто-то рассеянно ест, стуча ложкой по миске... Фокс, помедлив, тяжело съезжает по подушкам ниже, упирается в них затылком и глядит в черноту палаточного навеса; глядит до боли, до вспыхивающих под веками, когда он бессильно закрывает глаза, ярких линий и пятен. В дрёме, снова захватившей его непростительно слабое тело, Белинда приходит к нему сизым призраком. Её руки — прохладные и мягкие — как настоящие, держат его пальцы, их прикосновения не спутать ни с чем; шорох её платья, когда она крепко обнимала его в дождливые ночи, а он скрывал её под плащом; её улыбка — внезапная, как отблеск солнечного луча в грани наконечника стрелы, и от того не менее драгоценная. Фоукс помнит всё, что связано с ней, от начала и до конца: площадь перед Храмом и сотню вспорхнувших белых голубей, открывших тонкую, изящную фигурку жрицы, как они впервые повздорили; как шли друг к другу и вместе, когда грянуло демоническое вторжение, как она отчего-то благоволила ему, как он привыкал к её сиянию. Как под звездопадом в глубине континента впервые её поцеловал. А теперь... теперь увидеть хотя бы краешек её платья, уголок её крылатого посоха, убедиться, что он жива и сияюща, как прежде. Сморённый усталостью разума, он засыпает по-настоящему крепко, без образов под веками, а просыпается от зудящего ощущения присутствия, словно что-то выдёргивает его из уютной (впервые) сонной тьмы, пронизанной пульсирующими синеватыми прожилками. В палатке всё ещё сумрачно, но пахнет уже грозой, сырой почвой, свежестью умытой дождём травы. Легко и ненавязчиво. Фокс трёт переносицу, сгоняя остатки дремоты, сглатывает — в горле сухо, как в пустыне. Замирает, прижав костяшки ко лбу — перевернуться мучительно не хватает сил. Боль, чуть схлынувшая, тёплой студенистой массой гнездится в рёбрах, надрывно дёргает, когда он, заслышав шаги, резко убирает руку, чтобы рассмотреть силуэт, маячащий снаружи. А потом кто-то сдвигает полог и входит внутрь. Жемчужное платье знакомым путеводным всполохом разбивает сумерки. — Здравствуй. Выдох застревает на полпути, и Фоукс, шипя и морщась, подрывается, неверяще тянет ладонь и... ощущает на коже мягкую хватку. Белинда заправляет за ухо одну из его растрёпанных прядок, улыбается самыми краешками рта — в светло-синей глубине радужек поблёскивают усталые звёзды, во всей её позе чувствуется облегчение, и она кажется сотканной из тусклых лилейных лучей и крошечных жёлтых искорок — и аккуратно помогает ему улечься назад. Фокс любуется ей, не моргая — теперь его восхитительное наваждение реально, как никогда, и дышит, дышит, дышит, касается кончиками пальцев над бинтами, унимая боль совсем. — Фокс, — тихо, сокровенно зовёт Белинда, скручивая крышку фляги, — выпей, — неторопливо подносит горлышко к его рту. И он жадно пьёт, пьёт и сходит с ума от боли новой, звенящей и совершенно не разрушительной, исцеляющей. А потом приникает губами к центру девичьей ладони, захлёбываясь шёпотом: — Всё хорошо, всё позади... Она в ответ скользит пальцами по его щекам, приподнимает лицо так, чтобы глаза в глаза, и легко целует — всего лишь касание губ, но в нём сплетаются солёная нотка уходящей печали, терпкость идущего на смену покоя и робкая сладость долгожданной встречи. Встречи, после которой всё точно будет иначе. Фокс бережно обнимает Белинду, поглаживая дрожащие лопатки, прячет её от враждебного мира. Теперь он станет сильнее и больше ничто не разлучит их, не отнимет у него ни её благоволение, ни её саму. Никогда.