Hey, young devil (Морроу/Райна)

      В крошечной таверне не продохнуть от народу. Морроу угрюмо кутается в плащ и жмётся глубже в угол, в который ему удалось проскользнуть с порога — хочется отгородиться от шума и пьяного гвалта, от взглядов и людей — в целом. Но, благо, тут его никто не узнаёт, даже если пялится в упор. А Морроу чувствует, что они пялятся, раздражённо взрыкивает, когда какой-то мужик, надравшийся до соплей, тычет в его сторону пальцем. Пьянчугу усмиряет вовремя подоспевшая крутобокая разносчица, которая после делает для Морроу извиняющимся реверанс и ставит перед ним на стол кружку ржаного пива. Кружка пузатая, тяжёлая, и что удивительно, стеклянная, а не из дерева. Ручка холодная, чуть влажная. Шапка пены медленно оседает, пузырьки лопаются с тихим шипением. Морроу скучающе ведёт пальцем по ребристому боку, постукивает ногтем по выпирающим кругляшам, представляющим нехитрый узор. Ох, отвратная была идея посетить сие заведение, и зачем он позволил Райне себя уболтать... Он вглядывается в низенькое оконце, подёрнутое рыжими бликами фонарей — оно масляно блестит. Прикрывает глаза — змейка в одном зрачке ощущается пульсацией, вороны снаружи, облепившие крыши, вспархивают все разом и показывают ему своим зрением промозглую улицу. Вроде, ничего подозрительного, всё чисто. Морроу смотрит ещё какое-то время, пока с вороньих крыльев не скатываются первые холодные капли. Он машинально ёжится. Плотной, тяжёлой стеной начинается ливень. Смрад перегара накрывает снова, когда он отделяет собственное сознание от птичьего, но здесь тепло и сухо, поэтому выбирать приходится меньшее из зол. Откуда-то слышится знакомый смех — громкий, раскатистый, обволакивающий бархатистой волной слабого довольства. Морроу ловит себя на том, что улыбается — и чем это он, собственно, довольствуется? Машинально прикрывает лицо воротом плаща и цепляет в толпе, в самой гуще, вихрь пышных розовых волос. Райна стоит, вальяжно облокотившись о стойку; беззаботно болтает с первыми встречными, жмурится, отхлёбывая из своей кружки через каждое слово, хохочет, обнажая ровные белые зубы. Её кожа отдаёт благородной тёмной бронзой в мерцании газовых ламп. Морроу снова ловит себя, на этот раз на мысли, что она... ну, красивая. Не как те женщины, которых ему так нравилось пытать, чтобы забыться в их боли. Да и в последнее время он — величайший тёмный маг своего поколения — не занимается ничем, кроме изгнания демонов, будто какой-то дрянной охотник. Райна, очевидно, плохо на него влияет с тех пор, как они сошлись из-за провалившегося заказа на его убийство. Тогда он тоже хотел подвергнуть её пыткам, сжечь её дикую, малохольную душу, но когда она просто посмотрела на него вместо выстрела — изъеденным тоской и болью блёклым полукругом светлой радужки и острым, безумным зрачком, в котором тьма затаилась глубоко, глубже любой бездны — он подумал, что начать с разговора — не самое позорное или слабое решение. Оказалось, они оба до дрожи ненавидели всякую нечисть, особенно демонов, хоть он и сам был наполовину нечистью, порождением чужой злобной воли, ломкой угольной черноты вороньих перьев и лилового змеиного пламени. Он держал демона на привязи внутри фолианта, как ручную собачонку, практиковал чёрную магию и сторонился людей (и чувств), о чём не преминул поделиться. Она слушала его внимательно, не перебивая. А потом рассмеялась — звук этот был полон вязкой горечи, как невызревший колосок ржи или полынная трава, которую он любил жевать для успокоения разума, — и ответила: «Столько лет я убивала монстров, выходя целой из боя... А теперь... потеряла всё, что было мне дорого. Вернее, всех. Они всегда были со мной, и мне казалось, что втроём мы неуязвимы. Если ты поможешь мне отомстить, так уж и быть, уйдёшь с миром, — она снова хохотнула, но как-то дружелюбнее, хоть и едко насмешливо, — дьяволёнок». Это было... странно, будто ранее она не пыталась пустить пулю ему в висок. Но её слова означали выгоду. И странное, но принятие. Поначалу было сложно. Так, что почти каждая ссора заканчивалась лихой дракой. Они расходились и снова встречались на перекрёстках, где их пути неизменно сплетались в один. Молча оставляли в прошлом гневливые слова, дуло у виска, плетение тёмной магии, готовое задушить. Шли дальше на чистом упрямстве. В конце концов, это упрямство и привело туда, куда бы они никогда, наверное, не сунулись, не сведи их случай. Не укрепи их сотрудничество долгая дорога. Коргас, пронюхавший о спутнице, ехидно заявлял из глубины книги каждый раз: «Мальчишка, по-моему, она тебе нравится», но Морроу спорить и препираться с ним не желал. Он, на свою беду, и так догадывался. И, смешно, боялся обжечься. Ведь Райна, казалось, горела лишь своим горем и безумной, яростной отвагой, без устали уничтожая демонических тварей, и времени, чтобы выяснять, от чего мается жестокий тёмный маг, у неё наверняка бы не нашлось, но украдкой она всё же заботилась о нём в своей манере: больше еды подкладывала в миску, одеялом накрывала, волосы распутывала... Морроу в тайне хотелось, чтобы она горела и им. Только вот он не замечал её новых взглядов после частичного, но удовлетворения мести, пока вездесущий Коргас, со вздохом отчаявшейся свахи, замечанием не окунул его в раздражающий жар: «Протри свои линзы от пыли, пустая твоя башка! Ты ей тоже определённо нравишься, не упускай шанса, удача порой улыбается даже таким, как ты!» Но Райна, спустя ещё несколько дней хождения вокруг да около, сделала первый шаг сама; бурный нрав не дал ей отсиживаться дольше, и Морроу был ей благодарен, впервые понявший, что может быть по-другому, что кто-то может ценить кого-то и нуждаться в ком-то просто так, просто потому, что этот кто-то всего лишь рядом, стоит плечом к плечу. Отрекаться и обжигаться не пришлось. Уходить одному — тоже. Только — заботиться в ответ, учиться подставлять спину и целовать её. Морроу облизывается, припоминая сладкий вкус их последнего поцелуя, вкус жидкого лунного света, капли которого он жадно собрал с усмехающихся губ Райны, прикладывается к кружке, чтобы сделать глоток, но кто-то ощутимо толкает его сзади, и зубы неприятно стукаются о стекло. В висках от этого начинает омерзительно звенеть, и Морроу, гневно утирая рот, почти разворачивается, чтобы шугануть ублюдка, как его обнимают за шею. Морроу замирает, когда Райна вальяжно садится на его колени, а затем скользит ладонью по её талии — раз уж она наконец пришла к нему, то так просто не уйдёт обратно. Райна накручивает на палец прядку его белых волос, улыбается — мягче и одновременно подначивающе: — Ах, а ведь так упрямился и ни в какую не хотел идти сюда. Он фыркает: — Я всё ещё не в восторге, знаешь ли. Она похлопывает его по груди, проводит щекотно ногтем по шее, вокруг кадыка. Её единственный глаз шало поблёскивает. Морроу чуть откидывет голову — вот теперь есть, чем довольствоваться. Где-то в глубине таверны вдруг зарождается весёлая музыка, народ постепенно пускается в пляс. Райна опустошает кружку Морроу наполовину и вскакивает, отвешивая поклон: — Потанцуем? Он хмурится, снова вздёргивает воротник плаща. Она, видя реакцию, жмётся к его плечу и с беззлобной усмешкой шепчет на ухо: — В награду я тебя даже поцелую... Или великий тёмный маг струсил? А после уносится в толпу. Морроу подрывается следом, шёпотом проклиная своё дурное сердце: этот способ уговора работает безотказно. Райна ловит его руки в свои в то же мгновение, ведёт за собой, широко улыбаясь. Морроу притягивает её ближе к себе. Мелодия становится более плавной, и они принимаются кружить в собственном темпе среди других. Когда настаёт время остановиться, он замечает мягкий взгляд Райны, и понимает, что улыбается тоже. Она приникает к нему обещанным поцелуем, и Морроу, обхватывая смуглые щёки ладонями, отвечает. На этот раз губы Райны отдают терпким кофейным привкусом — не зря она нахваливала это ржаное пиво... И плевать, что все пялятся. Он на своём месте.