Beautiful mess (Сунь Укун (/) Аталия)

Even in the line of fire When everything is on the wire Even up against the wall Our love is untouchable

всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падёт (Лк.11:17)

*       Утро в священной твердыне — снова тревожное, тяжёлое. Безрадостное, тусклое, словно свет проходит сквозь тучи как сквозь толщу мутной воды и, застревая в них, блекнет, чахнет, теряя тёплые жёлтые и кипенно-белые оттенки. Так повторяется уже много дней с тех пор, как демоны принесли войну в Эсперию, а весь Хатор заволокло гарью; с тех пор, как серьёзный разлад расколол самих небожителей. Укун угрюмо трёт пальцем нагрудник — кажется, что золото доспеха тоже покрылось тонким слоем копоти, стало матовым, лишилось прежнего блеска; что пыльная серость осела в каждом узоре и углублении металла. Маленькое юркое облако, кажется, по сотому кругу проносит его над скалами и громадой Дворца. Но упрямства ему не занимать. Приложив ладонь ко лбу, он вглядывается в высокое небо над святыми угодьями — ищет знакомый белесый сполох. Но там только — тонкая, пылающая медным круглая каёмка, словно идеально гладкий нимб Высшего божества. Свечение — пронзительное, тягучее, будто бы скорбное. Напоминает пламя Талены. Талены, которая — о милостивые старшие боги — не может преодолеть завесу смерти и оправиться от раны, что ей нанесла Аталия собственной персоной. В груди разливается колючая тревога, и что-то ещё за рёбрами начинает ворочаться с новой силой — то ли сожаление, то ли запоздавшая вина. Что-то холодное, едкое, навязчиво шепчущее: «ты так бахвалился своими силами, но не смог уберечь от ошибки ни одну из них. и где твои силы сейчас? глупец». Укун хмурится, отводит глаза и начинает новый круг, спуская облако ниже. Но, в конце концов, его упрямство вознаграждается. Он слышит её — лёгкое металлическое звяканье; острый, тонкий звон, от которого, кажется, дрожит вся неколебимая твердыня. В котором отчётливо ощущаются злость и ярость. Отчаяние, дикое и непримиримое. Сердце подскакивает, как птаха в силках, и рвётся, рвётся на звук, кричит: «ну, иди к ней!» И Укун, конечно же, спешно направляет облако к исполинским колоннам. И, наконец, видит. На губах шёпотом стынет имя, когда среди белого гладкого камня мелькает серебристая кромка, колышутся золотые перья, с тихим звоном вздымаются восьмиконечные звёзды на полосах ткани. Аталия стремительно пересекает площадку Дворца; без устали звенят лезвия — будто отрывистые трели играет на флейте беззаботный божок. Звенят и вносят хаос, крошат, стирают в пыль душу Укуна. Имя превращается в окрик: — Стой! Она даже не оборачивается на бегу, но Укун замечает: дрогнуло одно лезвие, сильнее вонзилось в стык плит, словно вопреки ей всё-таки хотелось остановиться. Но она не последовала этому импульсу. Он пробует ещё раз, как последнее предложение мирного уговора: — Аталия! Да постой же ты! Но в насмешку подрагивает лишь кончик длинного светлого хвоста да искрит на шлеме тусклый свет. Как он мог забыть! Ведь с вестницей правосудия миром не договориться. Она понимает лишь язык битвы. И самую малость — ласки, когда истинно ощущает себя в безопасности. Что ж, придётся действовать на опережение и напомнить ей, где находится оплот покоя. Укун гонит облако безжалостно, и оно мчится на всех порах, но хаос в прекрасной оболочке оказывается быстрее и ловчее. Аталия подпрыгивает прямёхонько перед его носом, разворачивается в воздухе, чтобы лицом к лицу, — смертоносная сизая вспышка — сжимает упрямые губы в гневную, подрагивающую линию. Укун не видит её глаз, но взор жжёт шкуру даже сквозь шлем, плещет горячим расплавленным золотом. Это почти больно, также больно, как быть пронзённым её клинками, но при этом гораздо больнее. — Хочешь говорить, сначала сразись со мной, — чеканит она, скаля жемчужные зубы, — или проваливай туда, откуда явился. На мгновение зависает в воздухе так, что солнечная каёмка ложится ровным ореолом вокруг её головы, а затем отправляется в свободное падение, выставляя одно лезвие вперёд. Показывает: начинай. Укун скалится в ответ, призывает посох и яростно бросает облако резко вниз. Ветер свистит в ушах, Аталия всё ещё падает, и он решает: боя не будет. Он поступит не по чести, но это будет бескровно. Будет просто — по-другому. Посох стремительно увеличивается в ладони, пока не становится гигантским настолько, что начинает левитировать рядом. Укун легко толкает его и на огромной скорости посылает к Аталии. Через миг слышит вскрик, металлический звон. А затем снова видит, на этот раз, как шлем, сбитый, слетает с головы Вестницы и крохотной искрой ныряет в плотную облачную вату, как она раскрывает крылья в последний момент, но это не спасает её от настоящего падения. Облачная вата вздрагивает, но выдерживает. Аталия медленно встаёт, и Укун молниеносно соскакивает к ней, порывисто, крепко притискивает к себе, оплетая руками. Она вся мелко дрожит, впивается пальцами в его плечо, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли ответить на объятие. Хрипло, устало рычит: — Дурная мартышка, что ты себе позволяешь? Но он лишь сильнее смыкает ладони на её спине, жмётся лбом ко лбу. Шепчет: — Всё, всё, Лия. Не волнуйся, теперь я рядом. Мы пройдем через это вместе. Сокращение имени — запрещённый приём, знаменующий спокойствие, надежду на лучшее. Прощение. Принятие. Аталия помнит. Аталия чуть отпускает себя, неловко укладываясь щекой на его плечо. Укун укачивает её, собирает свой прекрасный хаос по частям, сшивая их золотой нитью уз, удерживая над пропастью. Больше он не позволит ей тянуть всё в одиночку.