Те, кто остались пленниками ночи навечно (Ведан/Шемира)

      Ночь приходит — чернее чернил, в отблесках мертвенного лунного света; ночь — длинная, суетная, пахнущая дымом, болотами и прелыми тыквами, шуршащая обёртками от конфет и складками нового платья Шемиры, расшитого искристыми серебряными узорами. Ночь приходит, и за ней шагает марионеткой с голым черепом на пружине Ноктис Анимарум — сакральный праздник мертвецов, заблудших и потерянных душ; ведёт за собой тени, и они кривятся на мокрой от прошедшего дождя брусчатке тропинок, пляшут среди могильных камней, раскрывают бледные росчерки ртов в безумных улыбках, щурят белесые, слепые глаза-полумесяцы. Плетут карнавальную нить через последний рубеж — земли людишек и застрявших среди живых, чтобы на изломе дня всех святых и нечистых наконец уйти в забвение. В поместье, конечно, проникают тоже, шелестят и глухо хохочут, зовут: с нами, с нами, идём с нами! Ведан фыркает, не обращая внимания на скользнувшие над запястьями чуждые фантомные ладони. Эти тени не способны понять, что значит обрести бессмертие. Они уйдут за черту, за далёкие колдовские туманы, прочь от чужого порога туда, где ничего быть не может, ибо после смерти не остаётся ни капли, ни крохи. Они уйдут, а Ведан останется. И будет лишь сильнее упиваться собственной нетленной оболочкой. Останутся Изабелла, Сильвина, Дэймон. Останется Шемира. И тонкий, едва уловимый, сладковатый аромат разложения на кончиках её пальцев, что коснутся его щеки, заведут белую прядь за ухо, погладят по шее. И он вернёт прикосновение: сначала перехватит своей рукой её ладонь, чтобы коротко, порывисто мазнуть губами, затем плавно притянет к себе, чтобы для нового поцелуя найти уже ключицы или шею... За спиной слышится уже знакомое шуршание ткани и шаги. Ведан поднимается, опираясь локтем о спинку кресла, подаётся вперёд с предвкушающей усмешкой. Шемира стоит перед ним — без повязки, скрывающей тусклый свет потусторонне-зелёных глаз, волосы струятся волнами по груди и спине, изящные рога словно вылеплены из самой тьмы, лишь мерцают на них тонкие малахитовые прожилки. Весь её стан плавный, гибкий, а в руках она держит два бокала, полных бордового напитка, и над которыми вьётся бирюзово-серый дым. Ведан забирает один, покачивает в ладони, затем подносит к лицу; дурманный розмарин, смертная дрожь, душещипательная жидкость и... кровь, лучшее дополнение к классическому Яду для души. Наконец делает глоток. Шемира отпивает тоже, проходится по губам языком. Взгляды встречаются, схлёстываются, притягиваются, будто кто-то невидимый в тоже мгновение сшивает их прочной нитью, и кажется, что высохшие сердца в клети изъеденных трещинами рёбер беззащитно обнажены. Скрипуче бьют часы двенадцать раз. Пустые бокалы остаются забыты на столе. — Мы пленники этой ночи, — говорит Ведан, стирает пальцем багровую каплю в уголке рта Шемиры. — Были, есть и будем. — Навечно, — отзывается она, льнёт ближе, вкладывая свою ладонь в его приглашающе протянутую руку. — Навечно, — вторит он, утягивая её в танец, в вальс на костях среди призраков. И всё время мира снова принадлежит им.