Идти к тебе по нитке солнечного луча (Тэйн/Белинда)

      Тьма колышется, рябит, а затем и вовсе выплёвывает его из своего холодного и скользкого нутра, с размаху впечатывая во что-то чуть тёплое и шершавое. Тупая боль коротким разрядом прошивает увечное плечо и рёбра, и Тэйн резко подрывается, шало осматриваясь, чтобы в то же мгновение запутаться в полупрозрачной шторе. Начинает саднить от движений в висках, жечь, будто раскалённую добела иглу сунули под кожу, бешено пульсировать. Невольный вскрик вырывается наружу, царапает пересохшую глотку — ни удержать его, ни перехватить. Мельтешение перед глазами — крошки, крупицы, осколки; белесая туманная дымка, комья земли, ругань и визг угодивших в ловушку солдат и лошадей; звон мечей и свист стрел, гудение расколотых щитов; глухой хруст пепла, собранного горсточкой в ладонь, трагичный вой колоколов на долгой-долгой тризне. Та короткая и жестокая война прошла, лишив его чести, друга, руки и покоя на долгие годы, будущего. А он так и не сумел отпустить дела давно минувших дней. Но наконец мельтешение после показавшихся вечностью нескольких минут меркнет, мир постепенно перестаёт вращаться. Тэйн медленно разжимает зубы, концентрируется на такте дыхания и ритме сердца, стараясь их выровнять. Ощупывает пространство вокруг себя непослушными, нервными пальцами — тёплым и шершавым всего-навсего оказываются доски пола. Отводит от лица штору, и мир обретает краски, очертания, объём: аскетичный закуток комнаты, тумба, зеркало, стул, стопка одежды, меч в ножнах, кровать, сбитое одеяло. Мягкие коричневые оттенки, дерево и медь. Поднимается Тэйн тоже медленно, цепляясь за стену, наваливается на подоконник. Дышит глубже. Апрельский ветер трогает ворот рубашки, холодит влажную шею, наполненный дыханием весны — умытый первым дождём лесок, говорливые птахи, опрокинувшаяся на верхушки деревьев яркая небесная синева. Задний двор пуст, лишь сиротливо ютятся на квадрате утоптанного песка несколько соломенных тренировочных чучел; зеленеет молодая пряная поросль в каменных клумбах; ползут по траве тени от облаков. Тэйн прислушивается — чего-то не хватает. И запоздало понимает: присутствия другого человека будто нигде нет. Не слышно ни возни в доме, ни едва различимого напевного мотива без слов. Никто не топчется под дверью, не окликает по имени. Отсутствуют среди оттенков яркая белизна и золотой блеск. Смутное беспокойство толкает Тэйна прочь: босым, расхристанным, жаждущим эгоистичного знания о том, что его не оставили снова. Хотя... кому он такой, нужен? Он неуклюже несётся вниз по лестнице, в ушах отдаётся эхом скрип ступеней и дробный звук собственных тяжёлых, суетливых шагов. Спешит, кажется, впервые в жизни — чтобы наверстать всё то упущенное в туманном прошлом время; чтобы не потерять ту, к которой смог, успел привязаться. Но знакомый голос зовёт, врываясь в сознание снопом целительных искр: — Тэйн! Вздымается жемчужный сполох, преграждая путь, и он замирает на пятачке лестничного пролёта, чтобы судорожно, облегчённо выдохнуть. Белинда стоит прямо перед ним, на ступень ниже, взволнованно нахмурив брови. Протягивая ему тонкую, бледную руку. Тэйн делает шаг навстречу, хрипло шепчет: — Всё... в порядке. Луч солнечного света проливается между ними и сквозь, бликует на гладких перилах, касаясь его скулы, превращается в жидкое золото в волосах и на ресницах Белинды. Связывает их судьбоносной нитью над пропастью, и дело остаётся да малым — пройти по ней до конца. Тэйн тянет ладонь в ответ. Кончики пальцев сначала мягко сталкиваются, затем сплетаются — крепко, заземляюще, правильно. Белинда легко улыбается, — исчезает из позы и выражения лица тревога, — приподнимаясь на носочки, чтобы ласково ткнуться лбом ему в грудь, чтобы другой рукой осторожно погладить по спине. Мимолётно, но твёрдо напомнить — он не один. И никогда больше не будет. Тэйн быстро и благодарно жмётся губами к её макушке. Путь их пролегает друг к другу, и эта константа уже делает его вполовину легче.