Сломанная стрела (Фераэль/Айра)

      Тёмный Лес в тумане кажется совершенно безмолвным, тревожно-таинственным, походит на переплетения гибельных чащоб в Бантусе, ставших последним пристанищем для заблудших душ. Фераэль встряхивает головой, сгоняя знакомые образы одного огромного кладбища. В этом новом для него месте всё по-другому; здесь нет назойливых потусторонних огней и скелетов. Нет надзирателей с костяными крюками и ножами, нет судей, похожих на выпотрошенных чучел, нет королей с перерезанным горлом и их гневливых солдат, требующих безоговорочной верности. Это не земля, пропитавшаяся смертью и гнилью, желанием слепой мести, желанием поработить всё живое, откуда ускользать к невольным союзникам-не-могилорождённым стало плохой, но необходимой привычкой. Он машинально дотрагивается до кривоватого, но крепкого шва, пересекающего предплечье. В памяти возникает бледное лицо хмурой, донельзя сосредоточенной Айры, которая вопреки всему зашила его в тот день, когда они ещё были друг у друга на мушке. Когда были ещё безымянными и одинаково несчастными существами по разные стороны баррикад, случайно оказавшимися на одном поле боя. Возникают её крепкие, шершавые пальцы в следах от едва-едва сошедших царапин, недоверчивые тёмные глаза, пренебрежительно-сочувствующая усмешка... Но почему-то без ненависти. После дни были — разные; светлые, туманные, серые. Иногда — безысходные, когда Бантус не отпускал его; иногда — тяжёлые, когда напор демонических тварей превосходил их силы; иногда — смрадные, когда дым погребальных костров затягивал верхушки деревьев и город носителей света вдали, полынной горечью оседал в горле, баламутил мутную воду прошлого. Они расходились или оказывались в одном патруле, чинили каждый свои стрелы или помогали делать новые. Всегда были друг у друга перед глазами или на периферии, сравнивали свои луки и навыки в коротких передышках, даже иногда спорили, в тайне наслаждаясь тем, что кто-то, похоже, разделяет страстное увлечение хорошей стрельбой. Что-то под рёбрами у Фераэля от этого тянуло и едва знакомо ныло, словно старый, плохо заживший рубец. Потом кое-что также вошло в привычку: неважно, в каком уголке Леса или за его пределами происходила их борьба, возвращаясь в лагерь Сумеречных дозорных они непременно садились у колёс брошенной повозки, заросшей мхом и мерцающими желтушными цветками, чтобы отдохнуть в молчаливой компании друг друга перед тем, как проститься. Фераэлю отдых был, если честно, совсем не нужен, но он ловил себя на медленной, тягучей мысли: эта маленькая привычка, только между ними, в какой-то степени ему просто... нравилась. Ведь так наступали минуты равновесия и странного исцеления, когда он, чуть повернув голову, всматривался в её лицо, не в силах оторваться от блеска чужого взгляда и чуть подрагивающих ресниц. Ведь Айра была обласкана, поцелована волшебным живым духом, этой особой искристой силой, пугающей и одновременно восхищающей Фераэлево чёрное сердце, опороченное тлением; она горела и разила, щедро делилась этим, не замечая, рвала и перекручивала остатки его души, превращая их в благодатную почву для зёрен чувств, как ему казалось, давно истлевших в вихре тëмных лет. Затем к привычке просто сидеть рядом горе утраты прибавило первое осторожное прикосновение: безвольно лежащая на траве рука Айры и ладонь Фераэля немного сверху, прижатая легко к самым кончикам пальцев. Первые не скрытые слёзы, сократившие расстояние, первые неуклюжие объятия, после — лбом ко лбу, глаза в глаза и... Внезапный жар её губ — отпечатком на его холодных, грубо сшитых между собой губах. Фераэль смаргивает наваждение и направляется дальше, удерживая лук перед собой. Сколько ещё проходит времени в охоте за подозрительными шорохами, ему неведомо, но за корнями и лианами он замечает рыжий отсвет и слышит голоса, понимая, что вернулся туда, откуда начал патрулирование. А вдруг Айра тоже? Ведь в округе, кажется, всё более-менее спокойно. Фераэль ослабляет натяжение тетивы и торопливо шагает вперёд, но на границе лесной тьмы, тумана и тепла обжитой полянки, где раскинулся лагерь, останавливается, прижавшись к дереву. Слышит, как кто-то негромко, но отчётливо произносит: — Нельзя ему доверять. Мертвецы нам не союзники, и ты должна это сделать. Ради себя, ради нас, ради Леса! Фераэль кривится в ухмылке: нечто такое было ожидаемо, но внутри всё равно слабо, неприятно сводит, пуская по костям злую изморозь, которая почти заставляет его двинуться обратно, если бы не ответное твёрдое «нет». Оно с размаху ударяет в грудь, рождает звёзды под зажмуренными от неожиданности веками. Фераэль резко поворачивается и наблюдает: Айра сидит на коряге, напряжённая как тетива, хвост беспокойно мечется по траве. Перед ней полыхает костер, а по другую его сторону видно лишь безликие силуэты. Они движутся, и кто-то хрипит: — Он тебя предаст первым, когда заварушка коснётся напрямую его хозяев. Помяни мои слова. Айра качает головой. Силуэты, ропча, уходят, а Фераэль ловит момент. Уши Айры дёргаются, она бросает взгляд через плечо и в ту же секунду отворачивается, сникает, становясь уставшей тенью. Фераэль устраивается рядом, смотрит на стрелу, сломанную пополам, которую Айра сжимает в пальцах. Костяшки от напряжения белые-белые. Тихо шелестит: — Ты всё равно не смогла бы меня... убить. Айра отчаянно, тоскливо скалится: — Знаю! Но... согласись я с ними, убила бы в тебе союзника. Друга. Того, кто мне... Он не даёт ей договорить, мягко перехватывает чужую руку и тянет на себя, прижимает к своей груди, устраивая подбородок на её пушистой макушке, не скрытой капюшоном. Айра сперва напрягается, но также быстро это отпускает, отбрасывает обломки стрелы, жмётся щекой куда-то под ключицу. Фераэль прикрывает глаза, с лёгким нажимом гладит от запястья до ладони, наслаждаясь размеренным пульсом, током крови, несущим сухой жар под бледной кожей. Наслаждаясь чужим сердцем нараспашку, вопреки тому, чем закончилась его последняя привязанность. Похоже обнажая призрак собственной души.