Run, run away (Кельтур (/) Гвинет)

      Руки обжигает, сначала холодом, затем — ноющей болью. Поганая безымянная нежить выкручивает ей запястья, чтобы перехватить их после тугим узлом верëвки, и Гвинет вновь с головой захлëстывает гнев. Она отчаянно рвëтся, вертится волчком, даже почти достаëт затылком для удара по чужому подбородку, но мертвяк ловко стягивает её локти друг к другу, и боль становится пульсирующей, постоянной, смешивается с усталостью долгого противостояния, рождая опасное ощущение бессилия. Гвинет почти жалеет, что решилась не подчиняться Кельтуру и бежать, но нежить грубо толкает её вперëд, и новый вихрь боли будоражит кровь в жилах злобой. Она выберется, обязательно, и смерть, шаркающая сзади и, возможно, мчащаяся сейчас сквозь лес и разрезающая ночь жуткими косыми лезвиями, сегодня её не догонит. Гвинет на миг зажмуривается и выдыхает сквозь зубы, унимая ярость. Всего-навсего нужно собрать остаток сил, выждать подходящий момент и… Однако могилорождëнный накручивает конец верëвки на свою ручищу, чуть натягивая, будто поводок, кивком указывает: шагай. Помедлив, Гвинет слушается, теперь не уверенная, что ей хватит прыти одолеть мертвяка. Они идут по узкой длинной тропинке сквозь густой синеватый туман и высокую пахучую траву, мимо замшелых надгробий и покосившихся крестов, под бледной надкушеной луной, белеющей в ржавом мареве увядающих древесных крон. Гвинет думает о доме, об отце, о своëм верном луке, который всегда разил врагов без промаха. Об уютных и светлых улочках Рэнхорна, пахнущих хлебом, о строгих коридорах дворца. О маленькой неугомонной принцессе Пегги. Медленно, неспешно начинает двигать запястьями в надежде хоть немного ослабить верëвку. Мысль перескакивает, внезапно рождая в памяти лицо Кельтура. Неподвижное, будто высеченное из серого гранита, но красивое даже в этом неправильном посмертии, похожее на лик скорбящей кладбищенской статуи. В конце концов, Кельтур бесстыдно занимает собой все воспоминания, и картинки с ним теперь бегут по кругу: как он единственный из всех её надзирателей приносил воду; как старался вложить в удар кнутом лишь пол силы, но так, чтобы никто ничего не заподозрил и не отдал её в руки бывалому тюремщику-палачу; как потом предложил ей сделку. Побег на информацию об аристократах, носящих фамилию Марвен: сколько их сейчас, чем они промышляют и жива ли леди Марвен, бывшая Рэйн. Так Гвинет вопреки всему и узнала Кельтура поближе, что он сам Марвен, что мачеха подставила его и что жажда мести неумолимо сжигает остатки его души, а некромантский обряд воскрешения по крупицам — память… Гвинет отмахивается от этих мыслей. Она — в считанных шагах от свободы, а сделка всë равно была бы сорвана, рано или поздно. А потом в ночи слышится тихий дребезжащий звон, будто металл дрожит, рассекая воздух на большой скорости. Мурашки прокатываются по спине. Гвинет застывает, как вкопанная. Это он. Он всë-таки идёт по следу. Он идëт за ней. Конвоир позади требовательно хрипит, натягивая верëвку до упора. Что-то стремительно несëтся к ним сквозь чащу — отчëтливо слышно треск ветвей. Тени сползают с надгробий, корчась в хаотичной пляске. Всë кругом словно замолкает, чтобы через миг разразиться… жутким свистом и оборваться глухим влажным звуком. Гвинет успевает обернуться и даже увидеть, как голова безымянной нежити катится по траве, прежде чем её рывком настигает знакомая фигура. Верëвка превращается в труху, освобождая руки, а после Гвинет молниеносно оказывается опрокинутой на землю. Кельтур собственной персоной наклоняется низко, чтобы с холодной яростью взглянуть ей в глаза, да так, что длинные белые волосы саванном укрывают Гвинет от мира. В темноте чужой немигающий взор горит потусторонней зеленью, не суля ничего хорошего. Гвинет не смеет шелохнуться — смерть здесь, от неё больше не уйти. Но Кельтур ничего не предпринимает дальше, просто… смотрит. Говорит спустя, кажется, одну вечность: — Другие тоже ищут. Тебе надо уходить. Ярость в его глазах сходит на нет, морщины у носа разглаживаются. Но он не отпускает. Гвинет тоже смотрит на него в упор, молчит, и в молчание это вкладывает всë своë презирающее недоверие. Только вот жаль, что недоверия этого не хватит и на пару минут, если он действительно не собирается её убивать. — Беги, — вдруг скупо роняет Кельтур, льнëт ещё ближе, крепко хватая за плечи, так, что Гвинет чувствует, как кожа в прорези платья и под ремнëм покрывается мурашками. — Беги, — повторяет он, теперь уже шëпотом, и ледяные губы едва-едва касаются уха. Но в голосе его слышно странную тоску, которая горьким болотным мхом и кладбищенской сыростью оседает у Гвинет в горле, и она не ведает, нужен ли ему какой-либо ответ, но ей прекрасно известно, что он будет мучить её прежде, чем прикончит за срыв плана. Он ведь теперь не может отпустить, верно? Кельтур скользит ладонью по наплечнику вбок, накрывая жëсткими пальцами её шею, но без сильного нажима, будто держит птаху за крыло и знает: она никуда не денется, ведь её жизнь в его абсолютной власти. Гвинет становится душно, немного — стыдно. Но уже не так страшно. Смерть касается её, и она в странном порыве дотрагивается тоже. Кельтур ловит заполошное биение венки, пытаясь напоследок запомнить ощущение жара. Проклинать себя за старые слабости слишком поздно, особенно за ту, что сейчас пока ещё в его руках. Но он, конечно же, её отпустит.