Blood feeds our immortality (Ведан/Калена)

      За огромными окнами — туман и поздние сумерки. От красноватой полной луны, проступающей пятном сквозь серую муть, струится мягкий свет, проходит неровно через крупную решëтку и между перил, розовым облаком клубится в центре и вокруг массивной люстры, но оставляя ступени, по которым чеканит шаг Ведан, во тьме. Снизу слышится мелодия пианино пополам с разговорами, смехом — довольным, заливистым. Главная вакханалия в самом разгаре. Ведан втягивает носом непривычно потеплевший воздух, лишëнный сырости склепа и затхлости заплесневелых свитков. В этот раз людишек не так много, но они неизменно шумные, совершенно отвратительные куски плоти. Ведан морщится. Ими провонял почти весь особняк, тем мерзким смрадом ненасытных алчных душ, которые будут, в конце концов, наказаны за свою жадность. Кровавый Культ всегда забирает без остатка своих неразумных последователей, однажды захотевших запретный плод вечной жизни. Это неизбежный и неизменный процесс, подобный тому, как Калена всегда мучает своих жертв во время ритуала. Подобный их срастанию друг с другом, сначала — как основателей Культа, после — как нечто большее, и спешка здесь не нужна. Ожидание рождает предвкушение; предвкушение делает голод гоубже, острее, во много раз желаннее. Ведан давит ухмылку, наконец спускаясь в гостиную, и перед ним раскрывается картина вечернего шабаша. Юнец, самозабвенно играющий на пианино, несколько девушек в пышных белых платьях на полу среди подушек, которые делят между собой спелый гранат — поблëскивают сочным багром зëрна, сок струится по чужим запястьям, пачкая светлую кружевную ткань. И Калена — среди них, в самом центре, как ядро, как средоточие, изящная смертоносная Королева, балующая подданых перед казнью. Ведан глядит на неё, ожидая первого знака, который станет началом кошмара для всех этих людишек, любуясь скупым жестами её бледных серых рук, воспроизводящих пасы древних заклинаний, изгибом плеч, линией шеи и обострившейся аккуратной челюсти, маленькими чëрными губами, шепчущими проклятия на забытом всеми языке... Когда-то Королева тоже была смертной и долго-долго чахла от болезни, брошенная и оставленная всеми, преданная собственным мужем и даже служанкой. От этого разум её дал трещину, и она страстно возжелала жить, да так, что увлеклась тëмными знаниями. Ведан же, получивший тогда своë собственное бессмертие, случайно прознал о том, что наследница славного дома Слейдов отчаянно хочет избежать гибели, и малость тому поспособствовал, передав кое-какие сведения о кровавом ритуале через последнего врача, готовившегося к посещению особняка Калены. Ведан этим жестом не множил ни своей доброй воли, ни тем более жалости, и ничего ему не было нужно от едва знакомой аристократки. Он лишь испытывал знания, найденные в запрещëнных книгах, экспериментируя таким образом. А потом в Бантусе объявилась могилорождëнная верхом на скелете гончей, изрыгающей ядовито-зелëное потусторонее пламя, и Ведан, столкнувшись с ней воочию, с восторгом понял, что спонтанный эксперимент удался. Калена Слейд выполнила все указания, обменяв на это жизнь мужа и всех своих слуг, и так обрела свою новую нетленную оболочку. И осталась в Бантусе, чтобы уже вместе с тем, кто помог ей, стать основополжницей Культа. Из омута памяти Ведана вырывает чувство натянутой в пространстве между ним и шабашем блеклой, едва пульсирующей нити. И он видит: плавный поворот головы, увенчанной чëрной остроконечной диадемой, слабое колыхание вуали, призывное мерцание зелëных огоньков из-под полуприкрытых век. Калена приглашает его присоединиться — по-своему нетерпеливо. Калена подаëт ему тот самый знак: пора. Затем протягивает руки к собравшимся, и её голос шелестит подобно сухой листве между могильных плит: — Слушайте меня... Глупые девушки бросаются ей в ноги со слепым обожанием в пустых глазах. Гончая, свернувшаяся вокруг Калены, утробно взрыкивает, кончик костяного хвоста мечется из стороны в сторону — ждëт из последних сил. Калена подносит ладонь к лицу и резким движением будто бы разрубает воздух, который тут же наполняет еретическая магия: дыхание склепа возвращается, свечи меняют свой цвет, погружая гостиную в тусклое малахитовое зарево. В вихре разбивших окно летучих мышей Ведан совершает прыжок. Юнец не успевает даже вскрикнуть — клыки точно и неотвратимо вонзаются в его сонную артерию. Ведан ест грязно и жадно, устав от своего же нетерпения, в конце небрежно, почти брезгливо отбрасывая выпитый досуха труп, и садится на мягкую скамейку за пианино. Пробегает пальцами по изгвазданным бурыми кляксами клавишам, извлекая собственную мелодию — панихиду, знаменующую торжество смерти, что дарует вечность, пока сама Калена пиршествует медленно, смакуя каждую каплю. Ведан играет до тех пор, пока чужие руки не обвивают его шею. Он касается острого локтя, ведëт линию дальше, замирая у кромки перчатки. Калена отталкивает касание, чтобы ладонь Ведана стала раскрытой, и сама чертит по ней пальцами, оставляя бессмысленный кровавый рисунок. Жмëтся коротким поцелуем к щеке, и губы у неё влажные, чуть тëплые — теперь размазывают кровь и по его лицу. Ведан разворачивается, ловит Калену за подбородок, перехватывая её инициативу себе. Краем глаза замечая, как пышные белые платья набухают бесконечно алым, будто кто-то пролил на скатерть вино. Пир окончен, каждый получил сегодня то, что хотел, и что заслуживал. Впрочем, до следующего собрания Культа не так уж и долго ждать.