Из пламени (Люций/awakened!Белинда)

      Прикосновение эмблемы к пальцам отозвалось волной жгучей боли. Белинда едва успела сжать зубы, чтобы не вскрикнуть, — ведь элементаль посчитал её достойной. Дух же внимательно наблюдал, пока пламя медленной волной занималось возле ног жрицы, закручиваясь по спирали, рассыпаясь на крупные красноватые всполохи. Белинда сглотнула, когда искра скользнула по запястью, по местечку, где заполошно рвался пульс, а после — впиталась в кожу. От силы, которую она несла, закружилась голова, и жрица почувствовала себя пустым сосудом, в который по капле вливается сияющая лава. А таких искр вокруг с каждой секундой становилось всë больше, и каждая — Белинда слышала их нетерпеливое потрескивание, — жаждала как можно скорее стать с ней единым целым. Сознание покрылось трещинами, расползлось, ломаясь тëмным сомнением. Белинда резко зажмурилась, отчаянно стиснув эмблему в кулаке. Выдержит ли? Не сожжëт ли новое могущество хрупкое человеческое тело дотла? Искры взвились внезапно, захлестнули горячечным танцем, насыщая пустоту единым потоком. Белинда задохнулась в этом бешеном круговороте, разум раздробился до бессмысленных обрывочных картинок, но упорно среди них отчего-то не таял и не исчезал желтушный сгусток — образ Люция, с которым она совсем недавно разделилась для избавления от порождений дисбаланса стихий. Его призрак улыбался, удерживая над бездной, полной дикой, обжигающей магии; глядел чуть тоскливо, с горьким смирением перед неизбежными, крушащими вековой фундамент переменами, а ещё — с бесконечной любовью и верностью. Грудь сдавило, Белинда всхлипнула, борясь с эгоистичным желанием немедленно вернуть новую силу стражу и сбежать назад, к той обманчиво мирной жизни, где двое в белом, обнявшись, неспеша кружили по комнате, и ничего важнее друг друга в целой вселенной для них не существовало. — Больше терпения, избранная, — раздался вдруг голос огненного элементаля, мгновенно отсекая и развеивая все хаотичные порывы беспокойной души, и Белинде послышалось в рокоте его голоса родительское сочувствие и мягкое наставление. — Ты принесëшь всем народам Эсперии обещанное спасение своей возлюбленной жертвой. Пламя вокруг стало горячее и плотнее, превращаясь в подобие кокона, слëзы испарились с пылающих щëк. Белинда ощутила, как отступили боль и дурнота, как рассеялся туман сомнений. Как волной накатило исцеляющее тепло, и дикая магия подчинилась человеческой воле, слилась с ней воедино. Как пронзительно вспыхнул священный остроконечный сигил, и в сиянии этом без остатка растворился эфемерный Люций. И прежняя Белинда — беспомощная, лишённая надежд — ушла вслед за призраком. Новая же Белинда, в золотом и алом, почтительно поклонилась стражу, не сдержав, однако, печальной, просящей улыбки перед тем, как покинуть вулкан: — Ещё один раз... Смогу ли я встретиться с ним? Но ей уже никто не ответил. Только ветер, проникший в пещеру с пустоши, унëс прочь последние искры. * Лиловые колокольчики, которые Белинда принесла в покои перед тем, как уйти на поиски эмблемы, отцветали; их нежные лепестки, медленно кружась, падали на низкий трапезный столик. Вторую неделю подряд Люций тайно приходил в чужое жилище и замирал в ожидании перед большим портретом Дары, что взирала вниз с трагичным выражением лица. Растревоженный разум не давал ему покоя: каждую секунду чудилось, что вот-вот легко впорхнëт сюда пропащая жрица, принеся с собой августовское солнце, пряный запах долгой дороги и спасение для Империи. Но дни шли, Белинда всë не возвращалась, а мир вокруг становился лишь сумрачнее, за витражным стеклом грохотало ближе и ближе, не стихал гул без конца прибывающей к Храму толпы нуждающихся. Над всем этим гвалтом лишь один монотонный голос, голос Палмера, зачитывающего утреннюю проповедь строго по часам, казался маяком порядка. Но даже такой, как епископ, был чрезвычайно хрупок перед надвигающейся бедой. Но почему именно Белинде он позволил поступить столь безрассудно? Последний лепесток плавно опал, и от некогда сладко благоухающих цветов остались лишь высохшие стебли. В комнате потемнело, как перед грозой, без того блеклый утренний свет померк окончательно. Силуэт Дары стал тенью, пятном без чëтких линий, будто кто-то небрежно набросал тот угольком на желтушном пергаменте. Без Белинды сама жизнь покидала это место, теряя оттенки и искры, утекала словно вода сквозь трещины старой чаши. Люций сделал круг по комнате, жадно запоминая, впитывая то, что осталось, что, вопреки стремительно несущейся тьме неизвестности, ещё разрывало уставшее сердце верой в то, что всё будет как прежде: едва теплющиеся свечи на алтаре, разбросанные сборники стихотворений, немного фруктового напитка на самом донышке хрустальной бутылки... Прошивая себя насквозь ярко алеющей на забытой старой карте пунктирной линией — рубежом, безжалостно рассëкшим когда-то единую судьбу надвое; осознанием, что ничего уже на самом деле не будет как прежде, не после того, как он, не прощаясь, отпустил хрупкие пальцы Белинды. А она ушла, не обернувшись. * Вспышка была настолько яркой и болезненной, что Люцию на миг показалось, будто он ослеп. Корраптору перед ним повезло меньше — когда Люций смог открыть глаза, то увидел, как сверкающие крупные искры превращают монстра в пепел. Он стëр с щеки кровь и замер, когда взволнованные люди без страха потянулись из-за его спины вперëд, к горячему рыжему сгустку. Навстречу же им из этого пламени степенно шагнула Белинда, — прекрасное наваждение посреди дурного сна; близкая и далëкая одновременно. Люций, не моргая, смотрел на ту, кого любил пол жизни, и едва узнавал. А когда Белинда сделала ещё шаг, чтобы приблизиться именно к нему — к своему стыду отпрянул назад от чуждого сухого жара, плотной аурой окутывающего жрицу, но оторвать взгляда так и не смог. Да, неведомая сила, способная спасать души, изменила её. Она стала похожа не на ласковый лучик света, струящийся сквозь занавески в спальне, а на вечную, мощную звезду, в непримиримой борьбе без устали разгоняющую мрак. С заострившимися чертами лица, волосами, теперь белее золы для благовоний и взглядом, вобравшим в себя весь огонь мира, из западных пустошей вернулась совершенно другая Белинда. Но вернулась же, правда? Внезапное головокружение выбило остатки сил и, пошатнувшись, Люций тяжело осел на колени. Сквозь мутящееся сознание скользнул красный сполох, затем дохнуло мягким теплом, а не суровым солнечным жаром, и сердце забилось заполошно. Белинда склонилась над ним, касаясь ладонью щеки. Люций моргнул: глаза слезились. То ли от бликов на золотой диадеме жрицы, то ли от предчувствия, что эта встреча будет слишком короткой, чтобы всë прояснить. — Прости, — торопливо зашептала Белинда, прислонившись к его лбу своим. — Когда катастрофа минует, мы ещё увидимся, обещаю. Но дольше задерживаться здесь я не могу. Люций не успел ни ответить, ни удержать её за запястье хотя бы на жалкий миг. Новая вспышка, не резкая, но всеобъемлющая, и нежная, будто объятия, погрузила его разум в оцепенение. Только сквозь рыжеватую пелену и медленно, но неудержимо смыкающиеся веки, он наблюдал, как она снова уходит. Снова ни разу не обернувшись.