Springtime; New beginning (post!awakened!Люций/post!awakened!Белинда)

      «Когда снег начал таять, обнажая поля и руины павших городов, Астральный Пожиратель, получивший непримиримый отпор, отступил и исчез в глубинах древней тьмы, откуда явился. Его обрубленные щупальца забрали силу и контроль над демонами, и те вновь стали разрозненными. Шансы сравнялись из-за открывшейся мощи драконов, и война повернулась в пользу объединенных фракций. Пророчество сбылось». Люций отложил перо, дал свежим чернилам подсохнуть и закрыл импровизированный дневник. Бледный луч наступившего утра расчертил на столе причудливый рисунок, пройдя сквозь четырёхконечную звезду в круге, вышитую над самым входом. Новый день наступил. Мир выстоял, в очередной раз. Затянутый вуалью дыма, чëрный от пепла, обожженный до кости, тем не менее, он не прекращал движения, роста, смены сезонов. Вновь стремился к солнцу, как росток, что упрямо ползёт вверх сквозь толщу почвы. И одновременно он был немного замедлившимся, притихнувшим. Жаждущим спокойствия. Близился срок собирать разбросанные камни: подсчитывать потери. Возвращаться в нулевую точку и пробовать заново, или двигаться дальше. Лечить раны и принимать последствия: травм ли, чьих-то жертв, поступков и решений. Думать, что делать дальше, как наладить то, что чудом уцелело; как воссоздать уничтоженное и сберечь оставшееся. Говорить о том, что было слишком долго сокрыто внутри. Люций вздохнул, коротко помолившись, убрал оставшиеся карты, книги, дневник и писчие принадлежности в последний пустой походный мешок. Прислушался: лагерь уже не спал. Звенели доспехи, всхрапывали лошади, болтали без умолку солдаты. Расслабились и заждались. На секунду обернулся на узкую лежанку, на которой аккуратно свëрнутым покоилось одеяло. На ней не было места для двоих, но Белинда просидела рядом, прижимаясь к его боку всю ночь перед последним из решающих сражений. Её мягкий голос лился колыбельной, пока она читала ему легенды о драконьем племени, не зная, что завтра они увидят некогда священное существо в небесах над Империей. Наконец отринув свой иррациональный страх, он держал её за руку: то за узкую ладонь, то за запястье, где под кожей упруго бился пульс. Боялся отпустить, потому что она казалась ему призраком, горсткой хрупкой золы, обретшей очертания божественным провидением. Разомкнуть пальцы дольше, чем на мгновение. Вдруг в этот раз она исчезнет уже навсегда? Но она была настоящей, нашедшей дорогу обратно; живой и тëплой, с выбеленными стихией волосами и взором, будто из расплавленного золота. Её губы алели цветом жгучих искр из недр пламени, меняющего души, цветом заживающего сердца. Она склонилась к нему, шепча, что он был нитью, за которую она держалась, чтобы не забыть, для чего добровольно вошла в огонь. Что его вера — была её верой. Он смог лишь прошептать, что не выдержит без неё больше. После они молчали, прощая друг другу неспособность начать ворошить то, что ещё не отболело. К тому же, время для долгих и откровенных разговоров, для согласий и ответов ещё не наступило. Им была необходима неторопливая, ничем не беспокоимая тишина, чтобы понять и пройти личный, только для них двоих, путь к свету. А утром того дня, когда дракон распахнул крылья под кромкой туч, они оставили другу другу ещё одно обещание и расстались опять. Он больше не являлся служителем Храма и полностью брал бразды правления патриарха своего военного дома, чтобы направлять армию дальше; она возвращалась в столицу, чтобы продолжить помогать епископу, другим послушникам, мирным жителям. Конец сошествия тьмы он встретил в бою. С острой, пульсирующей мыслью о ней. Затем были постоянные переходы, стычки с остатками демонического вторжения, очищение земли, укрепление границ. Он превратил в дневник небольшую чистую книжицу, что нашёл в вещах отца, и на первых страницах описал словами, как умел, образ Белинды. Так она всегда была рядом. Победа досталась им отнюдь нелегко, но выстраданная, долгожданная, пронеслась звуками горнов и рожков, разлетелась десятками донесений, прошла радостным облегчением в рядах ликующих людей. Теперь предстояло вернуться назад. Домой. Люций шагнул наружу, приподняв полог. Вдохнул полной грудью, щурясь на слепящее солнце. А затем услышал родной голос: — Здравствуй. Перед ним стояла Белинда в белом платье жрицы и красной накидке. Воздух загустел, застыл между ними необходимостью касания; вызрел не случившимися объяснениями. Клятвами, не облачëнными в слова. Люций мягко улыбнулся: — Здравствуй. Ты могла бы дождаться меня в городе. Она коротко пожала плечами. Приблизилась первой и взяла его за руку. Что-то плескалось под её ресницами, там, в золотой глубине, то ли тень нетерпения, то ли усталость без конца и края. — Хочу кое-что тебе показать. Он стиснул прохладные, хрупкие пальцы своими, другой рукой убрал упавшую прядь от её лица. Она на миг прильнула к его ладони гранью бархатной щеки, будто зовя, напоминая, — пора. И потянулась дорога: лошади, гружëнные скарбом, люди пешком. Вдвоём они остались позади процессии. Шли медленно, не размыкая рук. Через выжженные пашни, на которых ничего не взойдёт, мимо обугленных руин, оскверненных статуй Дары, мимо тлеющих поселений. Но над всем этим в цвету, в лëгких кудрях юной зелени восходила поздняя весна. Рождалось, обретало форму новое начало. Знакомым полем засохших колосьев, среди которых темнели, как шрамы, борозды земли, взрытой тяжëлыми колесами повозок, они отделились от солдат, спускаясь в низину, дальше от разрушенной крепости и моря, которое начиналось с той стороны холма. Люций посматривал на небо, будто тот дракон всё ещё плыл высоко над их головами. Но в прорехи туч виднелась лишь синь неба, а солнечный свет короной из лучей или тонкой горящей полоской кое-где окаймлял грань облачной гряды. Они шли долго, пока вечерние тени не легли вдоль узкой тропки между деревьев. На закате Белинда привела его к одинокому старому дому. Ступени и крыльцо проросли стеблями высокой, жëсткой травы и пахучими сорняками. Крыша вместо черепицы темнела мхом. Дверь протяжно скрипнула, когда они вошли, но внутри... Внутри было лишь слегка пыльно, дом чувствовался обжитым. Свет заходящего солнца пробивался в оконце сквозь занавески. Небольшая печь потрескивала от жара. В углу на алтаре перед ликом Дары оплывала свеча. Пахло воском, нагретым деревом, сытным духом простой пищи. А еще здесь было очень тихо. Ни пения птиц, ни голосов, лишь шуршание травы под порывами ветра на границе слуха. Белинда чуть впереди сбросила накидку. Люций увидел, как напряглась её спина, как волосы бесцветным водопадом рассыпались по плечам. Она заговорила первой, и в её голосе не было ничего, кроме спокойствия: — Теперь я тоже больше не привязана к Храму. Люций вздрогнул, порывисто приблизился к ней и замер. На столе под оконцем, в треснутой плошке, желтели колокольчики. Те, от которых когда-то в опустевшей комнате остался лишь слабый аромат. Она обернулась. — Я... была в поместье твоей семьи, когда епископ сказал, что ты позволил размещать там тяжело раненых. Герберт со слугами не справляются. Я помогу. Он молчал. Слушал, пока еще не зная, что скажет ей сам. Мысли текли медленно, как патока. Но в руках росло напряжение. Нужда без лишних глаз удостовериться, что она ему не снится. Её ладонь скользнула вверх по узорам доспеха, коснулась его щеки. Там, где в кожу глубоко врезался шершавый шрам. — Потом случайно обнаружила это место. Оно показалось мне... подходящим. Здесь мы можем начать заново. Последний солнечный блик угас, и дом погрузился в сумерки. Люций сделал оставшийся шаг. Накрыл Белинду собой, обнимая, как слишком давно хотел; погладил её дрожащие лопатки, остро выступающие под платьем. Её волосы, её кожа всё ещё хранили отпечатки заснувшей силы: дым, вулканический жар, пепел. Она прильнула к нему, спрятав лицо на его груди. Он чувствовал, как вибрируют её рёбра, потому что она продолжала говорить, и слова её были полны горечи: — Тогда... тогда я пожертвовала. Не только собой, но и... тобой. И... Люций прижал её крепче. Белинда вздохнула, цепляясь за него. Он много размышлял, как будет после; после того, как мир взял жертву за благополучие с той, кого он любил едва ли не всю свою жизнь. Это оказалось труднее. Сложнее. Но не невозможно. И теперь у них вновь существовал шанс. Он собрал в горсти её пряди, зарылся в них, касаясь затылка. Утешая. — Не важно, что было. Я тебя люблю. Как и прежде. — И я тебя, — эхом отозвалась она. Нашëл губами её прохладный лоб. Теперь им какое-то время некуда спешить.