Springtime; Spring storm begins and ends (Адриан/Элиза)

      Адриан просыпается рывком. В комнате темно, пахнет грифелем и древесной стружкой. Встаёт, пошатываясь, сметая со стола непослушными руками чертежи. Плотная бумага трещит. Ничего, потом он займется этим ещё раз. Снова и снова. Слепо шарит дальше. Находит перчатки — рабочие, из плотной, дублëнной кожи. Надевает, привычно поправляя каждую складку до скрипа. С первого этажа доносится гомон и музыка. В висках, вторя, пульсирует далëкой болью. На краю угадываются очертания лампы. Он щëлкает рычажком, и тëплый свет отбрасывает вокруг причудливые тени. Затем ковыляет к окну по узкому пространству среди хлама. Сломанные часы, игрушки без механизмов, статуэтки без лиц, куски древесины и металлолома — следы его пути. Как камешки и ветки в бурном потоке, напоминающие через что идёт река к своей цели — морю. У него тоже когда-то была цель. Маленькая, почти неважная в череде событий и лиц. Затем из неё родился его смысл, его первая страсть, но цель так и осталась не достигнутой. И теперь казалась совершенно недостижимой. Адриан опирается бедром о низкий подоконник. За перекрестьем оконных рам синь, последние долгие сумерки на изломе зимы. Весна уже почти здесь, уже вот-вот, — время цветения, затяжных дождей, перемен. Он смотрит вниз. Туда, где в туманной дымке дремлет маленький задний двор, где толстое старое дерево раскинуло голую крону. Земля, умытая последним снегом ещё черна, точно уголь. Где-то там лежит его цель, которую он вышвырнул в порыве гнева из этого самого окна. Тогда ему казалось, что ещё немного, и он спятит. От боли в скрюченных пальцах, превращëнных огнём в месиво кожи и плоти, от страха и отчаяния, что тонкие механизмы ему отныне не подвластны. Магическое исцеление сотворило чудо, но не смогло до конца убрать ни шрамы, ни дрожь. Не смогло вернуть былую чувствительность. А он... остался один на один со своей одержимостью, которую не взяло даже пламя. Он царапал изувеченные пальцы о шестерëнки, пытался понять и устранить причину поломки, вскрывал механизм и собирал, снова и снова, но с каждым разом ему казалось, что он ошибался всё глубже, неверно соединяя детали. Потому что заветная мелодия так и не зазвучала. И он избавился от своей изначальной цели. Новая одержимость оказалась хуже. И одновременно прекраснее всего, что цепляло его за живое. Теперь он хотел быть не просто работником на постоялом дворе, где гости вечно что-то ломали, а творцом куда более изощрëнным. Создать по образу и подобию своему. Адриан сжимает кулак. Кожа под перчаткой отзывается натяжением, въедливой болью. Вновь глядит на тихий, пустой квадрат двора. Знает, что она, та, кто вдохновил его, кто разбудил его душу от тяжкой, дымной дрëмы, обязательно появится. Выйдет в одиночестве размяться перед отбоем, плавная, воздушная, в сливовом летящем платье. Закружится, вздымая сильные ноги, выгибая руки над головой, её нежно-русые, чуть вьющиеся волосы взметнутся, рассеются волной. Замрëт, когда заметит его, наблюдающего за ней, и... улыбнётся. Двинется в прыжке, расправляя гибкий стан. Мелькнëт зелёный узор на сиреневом лифе. И он вспомнит их первую встречу в тот год. Робкую завязь его второй страсти. Несмотря на ожоги, скорбящее сожаление о невыполненом обещании самому себе. И в миг окрепшую привязанность — к незнакомке, к девушке без имени. К линии её бледной шеи, очаровательным пятнам румянца на щеках. К тому, как она держалась над толпой: величественно, но нежно. Она появилась на сцене, в вихре красных драпировок и золотой узорчатой вязи, и показалась ему той хрупкой кукольной танцовщицей на шкатулке, которую разбил из-за собственной слабости. Затаив дыхание, он передумал уходить. В нём поднялось жадное любопытство увидеть то, что она принесла с собой на этот праздник. В её позе не было пугливой сутулости или неловкости, лишь её тонкие запястья дрогнули и немного напряглись, стоило ей приподнять подол светлого платья в приветствии. У неё, у этой таинственной незнакомки чуть ниже левого колена было... нечто. Изящное сооружение из гибкого, будто живого металла, повторяющее отсутствующую голень, венчанное плотным и острым треугольником внизу вместо стопы, и блестящим, под цвет её кожи, креплением вверху. Толпа затаилась вместе с ним. Но когда она вскинула голову, и пышная прядь протянулась вдоль её лица, никто не смог отвести взгляда. И он в том числе. Она улыбалась. Её глаза — яркие, глубокие, точно молодой лес, сверкали. Точно юный малахит, разбитый на осколки, которые хотелось собрать и спрятать.​ Что-то в нём провернулось, как шестерни, когда-то забывшие ход, но ждавшие своего срока; зажглось, опаляя искрами, но не страшно, а согревающе. Затрепетало, как задетая проволока, как медная пластинка, выстукивая неровный, захлëбывающийся ритм. Грянувшая музыка и её танец ударили его ещё раз, с размаху, туда, где волновалось. Где давило на рëбра горячее биение. Её изъян не казался мешающим, неповоротливым или тяжёлым, тянущим вниз. Наоборот, она двигалась так, будто искуственная нога была продолжением настоящей. Металл пел от каждого её шага — едва слышно дребезжа, пружинил, сжимаясь и разжимаясь, словно превращался в живые, оголëнные мышечные жгуты. Потому что оно не являлось изъяном. Оно было — чем-то абсолютно новым. Необходимым единением плоти и механизма, когда для магии уже слишком поздно. У мастера, создавшего подобное, были золотые руки. Его собственные же охватила дрожь, крупная, нервно жаждущая творения. Подойти к незнакомке тогда показалось ему неприличным, и он просто вернулся в свою каморку. Долго ощупывал пальцами без перчаток свои локти, запястья, колени. Ни тепла, ни холода, ни гладкости кожи. Лишь движение суставов. Лишь грифель, чертящий на бумаге неловкие штрихи, линии тела. Лишь нежная танцовщица, чей образ клеймом отпечатался под веками. Она преследовала его безлунными ночами, завораживая плавными шагами, вырезом платья, обнажавшего сильное, белое бедро; металлом протеза, звучащим особенным гулким тембром. А потом пришла и наяву. Пролетел ещё год, высокий гость, виконт с не запоминающейся фамилией, привёз свою личную труппу к грядущему празднеству уже целиком — музыканты, актёры, танцующие пары. Среди них была и она. Сумрачными днями идущей на убыль зимы он несколько раз сталкивался с ней. Она неизменно улыбалась и щебетала о том, как ждёт первой весенней грозы. Как хочет выступить на площади вновь, на этот раз с лентами, вплетëнными в волосы. Наконец, он узнал имя. И поймал себя на том, что не замечает ничего вокруг, когда она смотрит на него. Что ищет её среди постояльцев. Ищет предлог, чтобы пройтись с ней по городу, проводить до дверей. Чтобы поговорить, чтобы она просто слушала. И она слушала; иногда спрашивала, иногда искренне восхищалась его работой. Она танцевала по утрам и вечерами там, под его окном на голой, рыхлой земле, и это быстро стало привычкой... Что-то мельтешит за рамой. Адриан моргает: поздний снег сыпет крупными хлопьями. Музыка и шум внизу не умолкают. Наверняка она там, ведь подготовка к празднику начинается полным ходом по традиции: от конца самого лютого зимнего месяца. Остаётся лишь считать дни. *       Грандиозный апрель необычно тëплый; подëрнувший черноту зеленью, рассыпающийся брызгами, весь в паутине преломлëнного света, бликующего радугой по стене. Кульминация близится. Время утекает. Голоса в холле ощущаются предвестниками. Элиза не появляется у дерева. Адриан работает без продыха, стараясь не думать о ней слишком часто. Она покинет его, обязательно покинет. Нет смысла привязываться ещё сильнее. Меняет и стирает чертежи, нажимает на карандаш, не контролируя силу. Грифель ломается, распадаясь на хрусткие ошметки. Он в раздражении отбрасывает его, роняет стул и опять прирастает к окну. Надеясь увидеть её. Ночь в канун праздника ветрена, густа ароматами цветущей акации и вишни. В какой-то момент сонная гладь искажается. По дорожке, среди зелени стремительно проскальзывает фигура. Точно юркая рыбка в тëмном иле — мелькнула и исчезла. Адриан хватает лампу быстрее, чем формируется импульс мысли. Сбегает вниз мимо дремлющих комнат, бросается к чëрному входу под лестницей и ныряет во мрак улицы. — Элиза! — окликает он. Пробует это имя, запоминает звучание. На вкус оно — ветер, зреющий дождём, прохлада, цветочная сладость. У дерева поднимает лампу повыше. Перед глазами возникает изящный металл — он дрожит вместе с живым, округлым, бледным коленом. Она, его наваждение, сидит в прорехе между разветвляющегося ствола, завернувшись в плащ. — Адриан? — удивлëнно выдыхает Элиза. — Почему ты здесь? Он судорожно облизывает губы и отвечает вопросом на вопрос: — А ты? Завтра ведь... большой день. Она немного склоняет голову на бок. А затем призрак улыбки появляется на её рдеющих губах: — Угу. Просто захотелось прогуляться перед сном. Он протягивает ей руку. — Спускайся скорее. Помедлив, Элиза подаётся навстречу, металлический треугольник скребëт кору. Её дыхание становится тяжёлым, свистящим, когда она хватается за его ладонь, будто ей больно. Он не успевает обдумать это, не успевает осознать, что не так. Она обрушивается вниз, точно первый порыв весеннего шторма. Конечно, он ловит, прижимает к себе. Её волосы щекочут шею над воротником рубашки. — Прости, — она тихо смеётся ему в плечо, но какая-то горькая нота звучит в интонации этого смеха, какое-то напряжение катится дрожью вдоль её лопаток. А он... Он слишком хорошо знает даже слабый запах крови. Разорванной ссадинами, иссеченной, лопнувшей кожи. — Ты поранилась? Она замирает в его объятии, как статуэтка. Потом чуть отстраняется. Неловко кивает: — Немного. А ещё я нашла вот это. Сможешь починить? В широком внутреннем кармане её плаща покоится некогда выброшенная им цель. Музыкальная шкатулка. — Вернёмся, — вздыхая, почти шепчет Адриан, — и узнаем. Когда они поднимаются на его этаж, массивные часы тяжело и гулко бьют полночь. В комнате душно от хлама и подступающей непогоды. Он расчищает Элизе место на кровати, ставит рядом лампу. Подготавливает аптечку с травяной настойкой и чистыми бинтами. Тем, что делало его руки относительно защищёнными от пыли и грязи. — Сперва ты. Где болит? Она, смущаясь, проводит по краю своего протеза. Он садится перед ней на пол, стаскивает перчатки. Глухо предупреждает: — Может быть... неприятно. Она молчит, и он кладёт одну ладонь на её колено, другой ощупывает металл. Элиза вздрагивает, но не отворачивается, не пытается уйти от касания. Адриан на мгновение затаивает дыхание, как в тот день на площади. Творение неизвестного мастера у него в руках, и оно трепещет; ощущается также, как и виделось в действии: упруго, пружинисто. Великолепно. Он старается быть осторожным, но протез не поддаётся. Задумчиво просит: — Покажи, как правильно. Элиза накрывает его изувеченные пальцы своими, движется вместе с ним то вправо, то влево, медленно, не до конца вращая. Он повторяет, пока из-под протеза не показывается стëртая в кровоточащую красноту кожа. Не жалеет настойки ни для своих рук, ни для её раны. Когда он заканчивает плотно, но не туго накладывать бинт, Элиза хрипло говорит: — Спасибо. С великим облегчением, с каким-то слишком личным сиянием в изумрудных глазах, стискивая платье на груди. Он, как умеет, улыбается в ответ, едва-едва, но тоже искренне: — Можешь поспать. Разбужу вовремя. Она ложится поперёк кровати, поджав ноги, и в последний момент внезапно цепляется за его рукав. — Побудь со мной? И он остаётся. Сидит на краешке кровати рядом, слушая своё восторженно заходящееся сердце. Элиза лепечет что-то во сне. Далеко над городом ворчат раскаты грома. Он убирает ей за ухо выбившуюся волнистую прядку. Прослеживает, как ресницы отбрасывают длинные тени. Думает, какую боль она вытерпела тогда, и терпит сейчас, чтобы её танец оставался гармоничным, сильным, пробуждающим? Он должен поблагодарить её, эту обворожительно стойкую леди; если не словами, то делами рук своих. Протез там, где грубый материал, скорее всего, натирает культю, он проклеивает мягкой тканью. Шкатулка ждёт своей очереди на столе, — на удивление целая, лишь местами тронутая влагой. К утру его пальцы наконец вспоминают, для чего он пришёл в этот мир — для кропотливой, выверенной работы с механизмами. Последней он вырезает новую фигурку балерины, раскрашивает её платье лиловым, а мазками зелёной краски изображает глаза. Так он никогда не забудет улыбчивую незнакомку. Нет, не незнакомку. Элизу, прекрасную, лëгкую, нежную, как невозможный, несбыточный сон. Как долгожданное буйство весны, разогнавшее тьму. В окно с ветром врываются капли дождя и лепестки. Фигурка балерины вращается. Из шкатулки звучит мелодия.​