Колыбельная древесных корней (Баден (/) Неванти)

      Баден ступает по каменистой тропе рядом с Неванти, вторя её осторожным шагам. Она движется плавно, но с неумолимой живительной мощью — так прорастают сквозь почву упрямые побеги, так лопаются почки, чтобы выпустить к свету молодую листву, так змеятся корни, шире и глубже. Энергия этой мощи ощущается лесом, укрывшим ветвями со всех сторон, она плотна и всеобъемлюща, растекается густой аурой ото лба Неванти там, где сияет переплетение магической руны, путается в мягкой зелени волос, лежит саваном на плечах. Ластится к пальцам Бадена, когда он подаёт руку, чтобы перетянуть Неванти по узкому пологу над бурлящим водопадом. Неванти принимает этот жест с лëгкой улыбкой, но на той стороне внезапно смыкает свою ладонь уже на его запястье. От мягкого давления чужой хватки Баден не отшатывается, не замирает истуканом, позволяя Неванти — себе — эту заботливую вольность. Но внутри, среди теней, снова рождается смутная дрожь, кости в теле будто движутся сами по себе, особенно рëберные, раскрываются с хрустом, врезаясь в мëртвую плоть. Будто он хотел глубоко вздохнуть, напрочь забыв, что ему это давно без надобности. Останки его души и тела каждый раз с радостью обманываются влиянием бурной силы Неванти. Ощущение слишком отчётливое, будто каждый раз что-то жжёт изнутри, хоть уже и не так остро, как в дни забытья, когда яркая энергия впервые захлестнула его буйством живительных потоков. Тогда, едва очнувшись, первое, что он инстинктивно сделал: рванулся прочь от чужих касаний. Они несли в себе слишком горячую, переливающуюся всеми оттенками зелени энергию, и это было невыносимо для его измученного разума и личности. Невыносимо от того, что тот, кто пытался о нём позаботиться, хотел наполнить водой треснутый сосуд. Но чужие руки были на удивление бережными, возвращая на место перевязь сбитых бинтов, едва-едва касаясь уязвимого лица, лишённого маски. И он горел, но уже не от боли проклятия, чьим пленником был много лет пустых странствий, а от ветра с моря, оседающего в истончившейся плоти щëк, от щекочущих живительных искр, отгоняющих проклятие, от того, как что-то стягивало края разошедшихся стежков и провалы его ран. Когда он осознал, что боль ушла совсем, желание увидеть того, кто позаботился о нём, дëрнуло вперёд, заставив проигнорировать головокружение. Из островных сумерек перед ним предстала удивительной красоты женщина в белом узорчатом платье. На её утончëнном лице светились глубокие светло-зелёные глаза, длинные и густые волосы нежного цвета первых весенних листьев струились по её плечам и спине, а сквозь них, приподнимая пряди, тянулось нечто, похожее на переплетëнные, толстые стебли. Оно венчало её голову подобно двум гибким рогам, а на гладкой малахитовой коре подрагивали белесые цветы и ещё не раскрывшиеся бутоны. Отодвинувшись, она вдруг улыбнулась, чуть наклонив голову. Её голос был глубоким и шелестящим, тон — неспешным и нежным; она представлялась, спрашивала, как зовут его, но он слышал лишь шуршание травы, звон ручейка по камням под сенью деревьев, перестук внезапного летнего дождя. Именно так звучало её имя — славно, спасительно, исцеляюще. Потом она коснулась оставшейся разорванной раны на его запястье... И он вздрогнул, когда гибкий, крошечный росток юркнул прямо под броню и кожу, плотно соединяя края увечья. Провела ладонью по его груди, там, где была сомкнута щель с огромным склизким глазом, и пока он не успел опомниться, мягко толкнула назад, в ворох простыней и соломы. — Лежи смирно, тебе сейчас лучше не двигаться, — шепнула она перед тем, как отстраниться. Но он и не думал сопротивляться, не хотел, ощущая близкое присутствие и вес живого существа, не причинившего ему вреда; не бросившего в уязвимости. В удивительном покое, нарушаемом лишь скрипом досок, далёким граем чаек и шумом прибоя, он смотрел на свою спасительницу, продолжавшую возиться с его истрëпанным телом, бессильный отвести взгляд. Она казалась до боли похожей на мнимый образ девушки из прошлого, из хрупкого хрустального сна-видения, преследовавшего его когда-то. Поражëнный осколком воспоминания, он сначала позвал, пробуя новую интонацию, перекатывая дрогнувший звучанием воздух, а когда она вновь обратила к его лицу взор, торопливо каркнул отяжелевшим горлом своё имя и затих. Она склонилась над ним ещё раз, придерживая за ухом волосы, но длинная зелёная прядь всё равно упала ему на грудь. Наконец, её бледные губы дрогнули, когда она на выдохе повторила: — Баден. Затем — во второй раз — щемяще-ласково улыбнулась, и ему стало легко, так легко, будто он вернулся, ни много, ни мало — домой... ...Тени волнуются. Перед глазами вихрятся разрозненные, цветастые воспоминания. Баден цепляет особенно чëткие, чтобы отвлечься от призрачного мельтешения — красивое девичье лицо, яркая прядь, неспешное движение вдоль лопнувших швов. Помедлив, опускает взгляд. Ладонь Неванти всё ещё бережно держит его запястье. Он ловит себя на том, что невольно пытается вспомнить — ощущение упругой, тëплой кожи. От руки Неванти исходят неизменные потоки энергии жизни и мощи природы, но тепло принадлежит лишь этой удивительной силе, а не физическому осязанию, в котором могли бы быть нежная мягкость подушечек пальцев, твëрдые выступы костяшек, перекаты мышц и сухожилий. И фантомы потерянных ощущений — точно кипучие волны; сизая пена, пузырьки воздуха, блики света на водяной глади. Наполняют его голову особой, приятной по сравнению с беспокойством, тяжестью и образами, сглаженными, без резких линий и калейдоскопа ярких, разбитых оттенков. Запястьем он дëргает машинально. Не для попытки избавится от удерживающей ладони, а скорее, чтобы доказать себе, что это не искажëнное видение гибнущего сознания внутри разлагающейся оболочки. Вдруг Неванти кратко оборачивается к нему — трепетно дрожат белые бутоны, струятся по изгибу спины заплетëнные мелкими косицами пряди. Баден успевает заметить блеск в светлых глазах и неизменно спокойную улыбку в уголке губ. — Уже скоро дойдëм, — уверенно говорит она. А потом давление у основания ладони, там, где в пластинах брони есть зазоры, усиливается. Баден чуть сбивается с шага. Будь он ещё способен полноценно дышать, от неожиданности бы поперхнулся воздухом, неловко закашлявшись. Будь у него губы, целые щëки, а в них подвижные, юные мышцы — точно бы улыбнулся. Будь у него кожа, чуть смуглая от палящего солнца и вся в боевых шрамах, грохочущее в груди сердце — он бы не раздумывая потянул свою руку вверх, так, чтобы пальцы к пальцам. Чтобы перехватить, сжать не менее бережно, и почувствовать: как плавно подчиняются мышцы, как крепко смыкаются ладони, как между ними растекается жар... Баден качает головой, чтобы не увязнуть во вспыхнувшем, ненастоящем наваждении — раз, два. Тяжело, с расстановкой, как маятник. Пусть он не сможет жить так, как прежде, рядом всё ещë есть то, что следует оберегать. Что стало естественной частью его ограниченного сознания: прикосновения Неванти, её неусыпная забота, будто он хрупкий сухой росток, которому как живительная влага, необходимы её руки. Её голос, напевный и мягкий. Тропа уходит всё выше, неумолимо сужаясь так, что двоим плечом к плечу теперь точно не разойтись, только друг за другом, след в след. В темноте сейчас Баден видит гораздо лучше. Видит изгибы узора, вьющегося по запястью и тыльной стороне руки Неванти, обхватывающего один из пальцев поблескивающим ростком на манер кольца. Видит её легко, но крепко сжатую ладонь поверх его жëсткого доспеха. Видит, как опасно осыпается каменистой крошкой уступ. Внизу только бурлящие потоки воды. Но Неванти ни на что больше не обращает внимания. Только торопливо идёт вперёд, не оборачиваясь, не останавливаясь, молча. Колеблется её белое платье, похожее на раскрытый бутон лилейного цветка, толстые, тяжёлые пряди, опутанные побегами, вздымаясь, пружинят. Баден тоже ускоряет шаг, и они как два неприкаянных призрака несутся куда-то во мрак, которому, кажется, нет ни конца, ни края. Куда им спешить? Провести местный ритуал, полагающийся прибывающим на Остров осквернëнным? Он тогда согласился, но... врядли сможет остаться здесь навсегда. Наконец, они добираются до разлома в стене. Полоса бледного света озаряет лицо Неванти, и она разжимает пальцы, оставляя его запястье пустым. Баден, машинально делая ещё несколько шагов вперёд, замирает за её спиной. Неванти, обернувшись, дарит ему внимательный взгляд. Прядка, протянувшаяся вдоль её щеки тонкой зелёной ниткой, колышется. — Помнишь? Тебя ждёт простая традиция. Он только коротко кивает. Прощание с прошлым, сокровенное погребение. Но нужно не тело, а важная вещь, символ, осколок той жизни, оставшейся за границей тьмы. Что ему отдать земле, если у него ничего нет? — Не волнуйся, — голос Неванти превращается в нежный, лëгкий, как порыв ветерка, шёпот, — я помогу. Она поднимает руку и вновь подхватывает Бадена уже под локоть, уверенно увлекая за собой. Грот окружён клыками скал, над которыми темнеет сумрачное небо. Скалы растрескались, поросли светящимися грибами и узловатыми чёрными корнями; по противоположной отвесной стене с рëвом катится водопад. В центре грота — озерцо пузырящейся термальной воды; на одном берегу, у самого водопада, на выступе, высится островерхий камень, похожий на надгробие. Баден растерянно смотрит на Неванти, когда они подходят к камню — кто-то высек на нём его имя. Она касается выбитой бороздки. Свечение в глубине камня будто разгорается сильнее. — Это скрижаль забвения. Для тебя. Затем Неванти плавно ведёт ладонью по воздуху, и крупицы жизненных сил этого места, похожие на призрачную паутинку, тут же тянутся к ней. Руна во лбу Неванти наливается яркой зелёной звездой. Нити и изгибы рунного рисунка мерцают словно светляки, манят сильнее, чем прежде. Сопротивляться странной нужде забрать больше искристого сияния, преследовавшей с тех пор, как Неванти впервые подлатала его, неожиданно... трудно. Глаз в расселине грудины начинает яростно вращаться, новый приступ боли проклятия рвётся изнутри — приникнуть к этой энергии и иссушить, присвоить до последней капли... Только вопросительная интонация в голосе Неванти заставляет выпутаться из странного наваждения: — Ты видишь потоки? В конце концов, она когда-нибудь всё равно заметила бы. Баден резко дëргает головой. Отворачивается, словно сделал нечто постыдное, преступное. — Скорее, чувствую... но очень слабо. Упавшие со лба на переносицу волосы исчезают. Баден медленно прослеживает за зелёным всполохом. Тонкий росток, протянувшийся в пространстве от Неванти к его лицу, осторожно змеится назад, чуть мазнув по щеке над маской. Энергия в ростке похожа на эхо, которое нельзя поймать, но Баден всё равно едва успевает задавить в зародыше жадный порыв потянуться за ним. За прикосновением. За вечным сиянием жизни. Вместо этого ловит взгляд Неванти — тоже удивительно лучистый, искрящийся, будто солнечный свет, упав сквозь густую листву, стал юркими бликами. Щëки её, вечно бледные, расцвели розоватым. На Неванти почти невозможно смотреть, но одновременно — будто нельзя этого не делать. Баден порывисто отступает и вновь давит в себе незнакомую, тëмную жажду. Неванти понимает его движение по своему, выдыхает негромко: — Цикл никогда не прекращается полностью. Даже сухая почва в подходящих условиях порой даëт всходы. В этом нет ничего дурного. Давай и мы... продолжим? Баден молчит. На запястье под броней и кожей, хрупкой и тонкой, как рисовая бумага, на мгновение кажется... движение, будто что-то, извиваясь, проскользнуло прямо по кости. Он прислушивается к этой то ли галлюцинации, то ли заблудившемуся отголоску магии, но не находит больше ничего похожего. Запоздало кивает. Покорные Неванти ростки, сплетаясь друг с другом, превращаются в узловатые корни, без особых усилий сдвигая скрижаль в сторону. Под ней — провал, влажная, чуть разрытая земля, так не похожая на сухие прерии и бесконечную каменистую равнину Острова. Помедлив, Баден опускается на колени. У земли густой чëрный цвет, мокрый блеск, она рассыпается в пальцах рыхлыми комьями. Запахи давно стали такими же фантомами, как и большинство ощущений, но земля для него пахнет: слабо, едва уловимо. Сыростью, кисловатым болотом, тяжёлыми дорогами, изрытыми копытами лошадей и сапогами солдат. Далëкой роковой битвой. — Но у меня ведь... — он замолкает, не договорив. Нет такой вещи, что могла бы покоиться под скрижалью. Снова сжимает и разжимает ладонь; броня скрежещет, ещё довольно плотная, но уже слишком старая, вся в потертостях, трещинках. Баден цепляет пластинку на большом пальце указательным, и та отходит, невзрачная, серая. Может, хотя бы этого будет достаточно? Но потом Баден замечает, как корни Неванти вытягивают что-то из-под груды пожелтевших костей и сухих веток. Это меч — не менее старый, истерзанный сотнями сражений. Слишком знакомый. Тот, что он уже и не надеялся найти. — Я очень хотела вернуть его тебе, но всë не было подходящей возможности, — Неванти вкладывает меч ему в раскрытую ладонь. Баден машинально взвешивает оружие, осматривает придирчиво, словно с ним ещё можно идти в бой. Лезвие ближе к кончику крошится, около гарды скол особенно глубок — выбитая смертельным ударом, но выдержавшая напор сталь. Осторожно опуская осколок прошлого перед собой, он шепчет: — Этот клинок был потерян мной уже дважды. Когда я умер и когда оказался здесь. — Но оба раза ты искал, верно? — Неванти неожиданно усаживается рядом, так же как и он, на колени. — Значит, у этого меча достаточная... ценность. Бадена окутывает вуалью её пылающей изумрудным ауры, как в знойный летний день окутывал шелест древесных крон, когда он, раскинув руки, валился в траву, чтобы передохнуть. Слушал пение птах, гоняя во рту горький колосок. Сжимал в ладони рукоять верного клинка. Неванти права: нет для него ничего ценнее. Именно этот меч может стать той самой вещью. Боль вгрызается в разум с удвоенной силой, но Баден выпрямляет спину до напряжения швов, смотрит в одну точку на черноту земли, подбирая слова: — Сейчас мне... помогла ты. Спасибо. А меч... Он и правда мне очень дорог. Сквозь гроздья забвенной тьмы и некромантскую скверну пробивается что-то щемящее, бесконечно благодарное. Его воля не утрачена. Он никогда не посмеет причинить вред близкому. Тем более Неванти. Она — лес, сохраняющий этот туманный осколок суши, молодые ростки и корни, листья и семена; она — жизнь, милосердная и священная. — Я сделала то, что была должна. Тебе же... Неванти подаётся вперёд, близко, так, что Баден слышит, как шелестят густые пряди. Её ладонь скользит вдоль брони, от плеча до запястья, на котором она опять задерживает пальцы. Касание мимолëтно, совсем не ощутимо, но от него исходит мощный целительный порыв. — Следует всегда говорить со мной прямо. У цветущей зелёной магии нет ни вкуса, ни запаха, но Баден чувствует нечто... новое. Ещё более невозможное, чем яростная жадность. Насыщение. Исковерканное, изменённое, но которое нельзя ни с чем спутать. Насыщение — не от пищи или от поглощения частицы чьей-то души, а от чужой живительной энергии. От ощущения, будто в нём есть... нечто пограничное, возникшее между соприкосновениями дыхания жизни и миазмов некромантии. Едва проклюнувшееся сквозь перегной лиственной пади, едва покрывшее тонкую кору разноцветными неровными кляксами плесени. Ещё не окрепшее, не сформировавшееся полностью, но глубокое, словно затаившаяся топь. Поглощающее энергию Неванти, чтобы... расти. Баден отнимает руку первым. Тëмная жадность этой срединной силы оказывается пугающе бездонна, тени, подхватывая беспокойство, нашëптывают прямо в череп: если даже сухая почва даёт всходы, может ли что-то дать ветхая плоть, наполненная до предела магией жизни?.. Хмурится, вонзая когти в землю, чтобы разрыть глубже, чтобы отогнать навязчивые мысли. Но одной рукой — неловко и неудобно, на удивление, трудно копать даже такую мягкую землю. Культя второй без иззубренного лезвия пусто болтается в воздухе. Баден усилием прижимает её к себе, и единственная рабочая рука тут же становится слабее. Он рвёт когтями резче, почва разлетается мелкими ошмëтками. Краем глаза замечает: Неванти шевелится, мгновение, и погружает в мокрую черноту свои пальцы, рядом с его рукой. Чернота пачкает нежную бледность и зелень узорчатого рисунка. — Но ты можешь не отдавать свою ценную вещь земле, — внезапно говорит она. — Если не хочешь. Если эта вещь... слишком прочно связывает тебя с прошлым. Стараясь повторять её движения, плавно-медлительные, методичные, Баден не сразу осознаёт смысл этих слов. Но вот их пальцы — его, грубые и серые, и её, тонкие, молочные, сталкиваются. Оглушëнный, мир вокруг отступает: нет больше плеска и шума воды, скрипа трещин в камнях, нет холодного, тяжëлого нутра почвы. Мир отступает, позволяя ему подумать, позволяя сделать выбор, но оставляет гибкий, нежно-светлый силуэт на границе зрения, чужое дыхание, вспышку воспоминаний сквозь изумрудные искры. Баден смотрит на клинок. На рукоять, которая когда-то была насыщенного синего — оттенка сумерек, когда только-только зажигаются первые звëзды. Цвета плаща Тэйна, цвета тоски по просторам знакомых мест, по ушедшим родичам, по павшей славе. Он действительно не хочет закапывать меч и прощаться с прошлым, легко отпускать и забывать. Земля так и не дождëтся его останков. Первой могилы не было, а вторая останется пустой. Неванти не убирает руки. Сжимает её поверх его брони в который раз — так, будто это уже естественный процесс; так, как корни оплетают истлевший скелет, чтобы хранить его; как вьюн, опутывая надгробие, не даёт тому преждевременно рухнуть. Останки губ под маской дëргает. Импульс — лëгкий, неуловимо тëплый. Импульс не случившейся улыбки. Баден шепчет: — Я заберу меч, и покину Остров. Но... вернусь. Обязательно вернусь. — Знаю, — просто, не колеблясь, отвечает Неванти. — Твоя скрижаль всё равно останется здесь. Помни об этом и приходи, когда пожелаешь. * Блуждать в надвигающейся тьме становится всё сложнее. Опаснее. Баден теряется в искажëнном облике Острова, теряется во времени и гнилостном, изматывающем влиянии хаоса. В нём самом опять голодно волнуется та двойственная сила, отзываясь на охватившее Остров Изгнанных буйство стихий. Под пластиной брони на запястье особенно отчего-то ощутимо сжимает кость. Крупиц магии жизни уже не осталось; далëкая боль вспыхивает, ширится новым приступом. За болью появляется что-то ещё. Так же, как возникали жадность и насыщение. И новое ощущение не кажется... необычным. Там, где есть спокойная наполненность, всегда появляется пустота. Нужда в том, что вызвало отклик в осквернëнном теле; в той, кого нет рядом с ним. Но сколько бы он не бежал и не тянулся, ища своей волей другую, мрак, туман и камни оставались безмолвны. За раскинувшейся до самой кромки леса топью, которой в этом месте никогда не было, среди лиан и мëртвых деревьев мелькают ломанные, хищные тени сбившихся с его следа коррапторов. Болото черно, подëрнуто тиной, лишь вздуваются на поверхности пузыри испарений. В разуме Бадена всё ещё темень и тишина. Ни проблеска, ни шëпота. Он прикрывает глаза, снова сосредотачиваясь, — уловить бы в окружающем пространстве клочок знакомой ауры... От запястья до плеча целой руки волной время от времени прокатывается судорога, щекочущее и неприятное, распирающее ощущение. Тьма вокруг кажется безучастной и пустой, только шумит лесная крона от порывов шторма. Баден заглядывает в мрачный омут ещё раз, снова и снова, стараясь раскрыть то, что невольно дала ему живительная магия; как учила, не отказав в просьбе, Неванти — поймать, удержать, последовать, отыскать... Коснувшаяся его разума нить после неведомо какой попытки невесома и тонка, точно волос, но в ней — знакомое эхо, ослабевший, но неугасимый ток жизни. И он наконец слышит: где-то в остовах гибнущего леса, переполненного энергией раздора, есть мерный ритм чужого сердца: с каждым ударом тьма расцветает зелёными сполохами всё ярче. По нарастающей биение становится отчётливее. Неванти там, за пеленой тумана и опадающей сухой листвы, в колыбели из терновника, папоротников и мха. Ждёт! Баден стремится обойти границу топи, но ожившее болото внезапно поднимается перед ним. Жуткое нечто — единое, огромное сплетение корней, ила и водорослей, в которые вросли забытые старые кости и птичьи черепа, смотрит провалами глазниц костяной маски. Массивная лапа взлетает в воздух из черноты и молниеносно бьёт в грудь, когти придавливают к земле. Чудовище наклоняется, давит ещё сильнее. Баден вонзает копьё и клинок без конца везде, где может дотянуться, разрубает корни и гнилую кору, но монстр будто не замечает этой возни. Разорванные корни срастаются чëрной болотной жижей, лезвия вязнут. Силы быстро кончаются; Баден захлëбывается колючей злобой и одержимостью чудовища, своей острой... хрупкостью — ещё немного, и истершиеся рёбра, ветхая грудина не выдержат. Надломятся, промнутся внутрь, превращаясь в пыль. Тогда Неванти... Отчаянная ярость затапливает разум тëмным потоком, как потревоженная весенним паводком река захлëстывает берег: он не позволит! Целая рука тяжела от напряжения, ещё подвижна. Кости опасно трещат, но момента лучше не будет. Баден стремительным рывком бросает себя вверх, точно пружину, и бьёт когтистой бронёй по костяной маске, по горящим, как угли, глазам монстра, пока чудовище не успело опустить вторую лапу на его череп. Слабое место приносит свои плоды. Чудовище отшатывается, с воем отбрасывая Бадена в глубь леса. Он ломает собой ветви, катится по земле в склизкой лиственной пади, вспарывая уцелевшую плоть об острые каменные навершия. У подножия склона, среди стволов увядающих деревьев, Баден с трудом поднимается. Хромает вперёд, за изумрудной, пульсирующей ниткой. Быстрее, быстрее! Если чудовище погонится за ним, оно найдёт и Неванти. Но пока в нём есть силы — он должен её забрать. Тихо и осторожно. Затем добраться до берега, а после... Мысли рвутся, путаются. Плохо. Тело ещё держится, но оно стало шатким. Разрушающимся. На каждом шаге Баден слышит сухой, лопающийся треск, стучащую дрожь в повреждëнных костях. Только бы успеть. Баден движется почти вслепую, мир перед глазами плывёт, но ещё бьётся сполохами ведущей нити. И он наконец видит её исток. В глубине чащи лианы сплелись в округлый кокон. Они подрагивают, вздымаются, словно прерывисто дышат. Нить растворяется среди них. Торопясь из последних сил, Баден наваливается плечом на живую клетку. Лианы, извиваясь, раскрываются, и он валится внутрь, во тьму, но другую: мягкую, отдающую изумрудным сиянием. Из этой тьмы проступает силуэт Неванти, белый цветок её платья. Кружат несколько светлячков, в их мерцающем, тусклом свечении она кажется ещё более бледной, слишком хрупкой. Дышит глубоко, словно спит, ресницы подрагивают. — Не... — Баден хочет позвать, но горло будто расчертили трещины, забрав его скудную речь. Он тянет к Неванти ладонь, но тут же отдëргивает. Острые грани перчатки исчезли, а вместе с ней почти полностью все верхние фаланги пальцев. Змеятся мелкие разломы, прах отпадает рыхлыми хлопьями, будто сгоревшая бумага. Боли нет. Нет сил. Осталось только смиренное сожаление — он продержался долго, но недостаточно. Сознание ускользает... Через десять ударов сердца Баден открывает глаза. Ещё жив? Клетка из корней над ним плотно сомкнута, он лежит на спине в полный рост, чужое сердцебиение отдаёт набатом во всех его костях. Двигаться слишком тяжело, но он медленно и упрямо поднимает перед собой руку. Пальцы действительно разрушаются, крошатся серой пылью. А на запястье... Сквозь вспоротые плоть и броню пробился шипастый стебелёк. Баден долго смотрит на него. В пустоте повреждённой грудной клетки и надломе живота нет ничего, даже призраков. А росток есть. И ощущение, будто по рëбрам расползаются ещё. Яркая зелёная прядь полосой спускается на его маску. Неванти в полумраке склоняется над ним прямо как тогда, в самую первую встречу. — Очнулся? — тихим, слабым голосом спрашивает она. — Как это... возможно? — поворачивая голову, хрипло бормочет Баден. Пальцы Неванти сперва порхают вокруг ростка, затем осторожно гладят по лбу под спутавшимися волосами. — Когда ты только попал на Остров, я поняла, что не смогу исцелить тебя полностью. Нужно было действовать... иным способом. Я не надеялась, но всё получилось. Ростки смогли сдержать твоё тело от разрушения, но теперь это... невозможно. Ущерб слишком велик. Баден, прислушиваясь к этому прикосновению, рассматривает изгиб плеча, линию шеи, осунувшееся, но не потерявшее своей особой красоты, лицо. В невозможно светлых глазах Неванти — туманное небо Острова, опрокинувшееся дождём над кромкой берега и редкими деревьями, пустившими корни сквозь камни; пристанище в старом рыбацком домике; безмолвие неизведанных троп и мудрость природы, той, что была в начале времён, и существует до сих пор. Неванти шепчет подрагивающими, бескровными губами: — Есть только один выход: эмблема леса. С её помощью ты сможешь... измениться. В вихре зелёных искр возникает кругляш полупрозрачного камня, исчерченный символами. — Но помни, приняв силу до конца, станешь целью коррапторов. В извечной борьбе и сохранении баланса покою нет места. Баден шелестит коротким смешком, прикрывая веки: — Это... малая плата. Я... согласен. Неванти помогает ему сжать руку, и эмблема уносит сознание Бадена в грозовую пелену, в сияющую воронку. В бесконечном падении-полëте сменяются сезоны, он в этой круговерти — дремлющее до срока семя; росток, пробившийся навстречу солнцу и дождю; молодой, гибкий кустарник, стегаемый ветром; глубокие узловатые корни. Остролистные лианы, хранящие древние тайны; увядающие шипы; грибница под перегноем; пружинящий мох на камнях. Завязь зреющего плода; склизкая, тронутая разложением мякоть в лопнувшей кожуре. И наконец, ухнув сквозь марево, похожее на тихое болото, он — огромное дерево с широкой, раскидистой кроной. В листве поют птицы, воздух тëплый, в нём густые запахи разнотравья. Поверхность коры шершава, он ворочается, отделяется от неё, выходя из древесной скорлупы, рождаясь заново. Бесшумно ступает к скудному озерцу среди окрестных камней. В прозрачной водной глади видно его отражение. Кожа лица над заострившейся маской приобрела прежний, чуть смуглый оттенок, глаза стали светлее. Грудная клетка вздымается от дыхания, обе руки целы, ощущения остры, сердце... Где-то там оно, созданное из ростков, сокращается. Тело же стало... древесной бронёй, сплетением корней, тëмных и светлых, гармоничных в своём симбиозе. Их отростки шевелятся у него на плечах, напоминая о... Он оборачивается, заслышав шаги. В резной тени — белесый силуэт. Неванти. Он идëт ей навстречу. Она поливает из сложенных лодочкой ладоней крошечный, нежный росток у подножия древа. Капли стекают по её запястьям, срываются в землю, усеивают брызгами едва раскрывшиеся тонкие листья. Баден наблюдает за Неванти, за кружением этого навеянного мира. Новое тело становится совсем легким, сила бежит внутри, как древесный сок. Он — уже часть цикла жизни и смерти, перетекающих одно в другое; он — слияние противоположностей. — Пора возвращаться, — улыбается Неванти, — Баден. Её руки в его руках; под розовеющей кожей и под его древесной оболочкой бьётся в едином ритме. Он принимает. Он сбережëт, как обещал. И он больше никогда не будет один.​