День 6

Утро началось с суеты. Я проснулся от того, что на меня упало что-то шёлковое и лёгкое. Я стянул с лица… платье? Красное, шёлковое платье. — Убери свои лапы! — раздался визг Алисы. — Что за… — я сел, моргая. Алиса стояла посреди комнаты, красная как помидор, в одном нижнем белье, и судорожно пыталась выхватить у меня наряд. — Отвернись, придурок! — заорала она. — Я думала, ты спишь! Я послушно отвернулся к стене, чувствуя, что сон как рукой сняло. — Ты что, решила сменить имидж? — спросил я в стену, слыша шуршание ткани за спиной. — Откуда платье? — У Ольги Дмитриевны выпросила. Сказала, что… ну, что хочу выглядеть прилично на танцах, — буркнула Алиса. — Всё, можешь поворачиваться. Я обернулся. И застыл. Алиса стояла посреди комнаты, нервно одёргивая подол шикарного красного платья. Оно удивительно ей шло, подчёркивая фигуру и открывая стройные ноги. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на меня с вызовом, готовая к любой насмешке. — Ну? — агрессивно спросила она. — Ржи давай. Скажи, что я похожа на корову под седлом. Я медленно встал с кровати и подошёл к ней. — Алиса, — серьёзно сказал я. — Что? — Ты дура. Её глаза расширились, кулаки сжались. — Ах ты… — Ты дура, если думаешь, что это смешно, — продолжил я. — Ты выглядишь… охерительно. Просто… вау. Алиса замерла с открытым ртом. Весь её боевой запал испарился. Она опустила взгляд на платье, потом снова на меня. — Правда? — голос её дрогнул. — Не врёшь? — В натуре отвечаю, — я улыбнулся. — Семён упадёт в обморок. Гарантирую. Алиса зарделась так, что её щёки стали практически одного цвета с платьем. Она отвернулась к зеркалу, пытаясь скрыть смущение, и начала крутиться, разглядывая себя. — Ну… ладно. Если даже ты оценил… значит, сойдёт. — Только причёску надо, — сказал я, подходя сзади и глядя на её отражение. — Хвосты тут не пойдут. — А что делать? Я не умею… эти, кренделя всякие крутить. — Садись, — я кивнул на стул. — У меня мама парикмахер. Ну, кажется. Руки помнят. — Ты? Мне? Причёску? — Алиса скептически выгнула бровь. — Ты меня налысо не побреешь? — Рискни. Она помедлила секунду, потом вздохнула и села. Я взял расчёску. Прикосновение к её волосам было… электрическим. Они были густыми, жёсткими и пахли яблочным шампунем. Я начал осторожно расчёсывать пряди, стараясь не дёргать. Алиса сидела смирно, напряжённая как струна, но постепенно начала расслабляться. В комнате повисла тишина. Интимная, тёплая. Я заплетал ей маленькую, простую, но красивую косу, убирая волосы от лица, чтобы открыть шею. Мои пальцы касались её кожи, и я чувствовал, как по её телу пробегает дрожь. Или это дрожали мои руки? — Готово, — тихо сказал я, завязывая и пряча маленькую жёлтую ленту в её волосах. Алиса посмотрела в зеркало. — Ого… — выдохнула она, касаясь причёски. — Артём, ты… ты где так научился? — Не помню, — честно ответил я, глядя на неё в зеркало. Наши взгляды встретились в отражении. Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг на друга. — Спасибо, — прошептала она, не отводя взгляда. — Пожалуйста. Она резко встала, разрушая магию момента. — Всё! Мне надо бежать. Ещё туфли найти, и… в общем, увидимся на танцах. Иди, готовься к встрече с Мику. Она, наверное, уже кимоно своё гладит. Она выскочила из домика, хлопнув дверью. А я остался стоять посреди комнаты, чувствуя на кончиках пальцев тепло её волос и понимая, что сегодня вечером произойдёт что-то непоправимое. Либо я окончательно сведу её с Семёном, либо... Спустя несколько секунд Алиса забежала обратно в домик, вся красная. — Артём, выйди! До неё (и до меня) только сейчас дошло, что она чуть не ушла на линейку прямо в платье.

***

Весь день прошёл в суматохе. Лагерь готовился к грандиозному по местным меркам событию. Меня, как праздношатающегося, Ольга Дмитриевна припахала помогать украшать танцплощадку. — Артём, ну что ты флажки так вяло вешаешь, как будто бельё сушить собрался? — ворчала вожатая, пока я балансировал на шаткой стремянке. Рядом крутилась Мику. Она была ответственна за музыкальное сопровождение и уже вынесла мозг Шурику, требуя найти какие-то редкие пластинки. — Шурик-кун! Нам нужен ритм! Энергия! Чтобы сердца бились в унисон! А у тебя тут что? «Увезу тебя я в тундру»? Ну какая тундра летом, Шурик! Я слез со стремянки, вытирая пот со лба. Мимо пробегала Алиса с коробкой какой-то мишуры. Наши взгляды встретились. Она была сосредоточена, губа закушена, на лице — ни тени утренней нежности. Только лишь причёска напоминала о тепло её волос под моими руками. И судя по тому, как она резко отвернулась и ускорила шаг, она тоже это помнила.

***

К вечеру напряжение достигло пика. Я откопал у Мику в музклубе какой-никакой, но костюм (оказывается, раньше там был ещё и театральный кружок), Мику надела юкату, а Алиса... Когда она появилась на площадке в том самом красном платье, музыка, кажется, стихла на секунду. Ну, или это у меня в ушах зазвенело. Она выглядела сногсшибательно, но при этом чувствовала себя жутко неуютно. Она постоянно одёргивала подол, хмурилась и сканировала толпу взглядом хищника, готового откусить голову любому, кто пошутит про её внешний вид. Я подошёл к Мику, которая тут же начала восхищаться Алисиным платьем, а сам не сводил глаз с Рыжей. Хотя, казалось бы, я же утром уже видел её в этом образе? Алиса, в свою очередь, нашла взглядом Семёна. Тот стоял у дерева и выглядел, как человек, который готовился к публичной казни. Алиса глубоко вздохнула, расправила плечи и двинулась к нему, как ледокол. — Ну, понеслась, — прошептал я себе под нос. Объявили «белый танец». Динамики хрипнули и выдали медленную, тягучую мелодию. Я видел, как Алиса подошла к Семёну. Он попытался слиться с корой дерева, но безуспешно. Она что-то сказала ему — резко, отрывисто, — схватила за рукав и вытащила в круг. На это было больно даже смотреть. Они танцевали не как пара влюблённых, а как два деревянных болванчика. Семён держал её на пионерском расстоянии вытянутой руки, глядя исключительно на свои ботинки, видимо, контролируя, чтобы не наступить ей на ногу (что он, кстати, успешно сделал дважды за первую минуту). Алиса, наоборот, пыталась сократить дистанцию, что-то шептала ему, видимо, пытаясь разговорить. Я был так отвлечен их танцеи что совершенно не обращал внимание на наш с Мику танец и на её попытки втянуть меня в обсуждение гармонической структуры песни. Вот Семён снова наступил Алисе на ногу. Я видел, как её лицо исказилось от боли, а потом от раздражения. Она дёрнула его за плечо, поправляя. Он покраснел, споткнулся и… наступил ей на ногу ещё раз. На лице Алисы читалось: «Господи, за что мне это?». В какой-то момент Семён просто перестал танцевать. Он замер посреди круга, что-то промямлил, отпустил её руки и… просто сбежал. Он растворился в толпе, оставив Алису одну посреди танцпола. Она простояла так секунду, затем резко развернулась и бросилась прочь с площадки, в темноту. Сердце кольнуло. Я дернулся, чтобы побежать за ней, но меня удержала за руку Мику. — Ой, куда же они? Танец ведь не закончился! Артём, давай мы дотанцуем? Тут такой проигрыш красивый! Я мягко, но настойчиво убрал её руку. — Прости, Мику. Мне нужно отойти. Я хотел было рвануть за Алисой прямиком через центр площади, но толпа танцующих пионеров сомкнулась прямо передо мной. Обойдя толпу, я понял, что теперь не могу понять, в каком направлении ушла Алиса. “Идиот.” Делать было нечего, начал расспрашивать тех пионеров, кто был рядом.

***

Спустя минут пять расспросов я всё-таки смог узнать, в каком направлении ушла Двачевская. Я шёл быстро, злясь на самого себя. “Зачем я заставил её надеть это платье? Зачем я убедил её, что этот тюфяк — её судьба?” Вдруг я услышал знакомые голоса. Они доносились откуда-то со стороны кустов. Я невольно замедлил шаг и направился на звук. Подслушивать нехорошо, но… — Я просто… я просто не создан для этого, — это был голос Семёна. Глухой, виноватый, но уже без той панической дрожи, которая сопровождала его общение с Алисой. — Я ей все ноги отдавил. Это позор. — Ой, да ладно тебе, Семён-кун! — защебетала в ответ Мику. Я осторожно выглянул из кустов. Они стояли в какой-то глуши неподалёку от дискотеки (и когда только успели?). Семён утирал лоб платком, а Мику стояла рядом, поправляя свою юкату. И что самое удивительное — она не тараторила. Она говорила мягко, успокаивающе. — Ну подумаешь, наступил! Знаешь, у меня дедушка в Японии, когда учил бабушку танцевать, вообще упал на неё! И ничего, они потом поженились! Главное — не шаги, а настроение! Семён горько усмехнулся. — С Алисой «настроение» бывает только двух видов: либо она меня бьёт, либо терпит. Я не могу расслабиться, понимаешь? Она… она слишком яркая. Я рядом с ней как серая моль на фоне прожектора. Слепит. — А ты представь, что это не прожектор, — Мику наклонилась к нему. — Представь, что это… лампочка усилителя! Кстати, слышишь, он гудит? У нас вечно этот усилитель фонит на высоких частотах. Я уже не знаю, что делать… Глаза Семёна внезапно ожили. Он прислушался. — Это у вас конденсатор высох, скорее всего. Или экранировка на кабеле пробита. Я слышал, когда вы музыку включали. Если хочешь, я могу завтра посмотреть. Только паяльник нужен. — Правда?! — Мику захлопала в ладоши. — Ты умеешь паять? Это так круто! Шурик с Электроником вечно заняты своим роботом, а ты… Семён, ты просто спаситель! Расскажи, а сложно менять этот… конденсатор? И Семён начал рассказывать. Спокойно, уверенно, без заикания. Он жестикулировал, объясняя, а Мику слушала его, открыв рот, и задавала вопросы. Она смотрела на него, как на героя, который разбирается в магии электричества. Между ними не было искр и взрывов, скуки или тоски. Между ними было что-то другое. Комфорт. Уютное понимание двух гиков, нашедших друг друга в этом шумном лагере. Я стоял в тени и чувствовал себя полным кретином. Тихо, стараясь не хрустнуть веткой, я развернулся и пошёл прочь, оставив их обсуждать… конденсаторы. В тот момент я испытывал только лишь дикое, эгоистичное желание найти Алису и доказать ей, что этот вечер ещё не окончен.

***

Я нашёл её там же, где мы сидели вчера — на старой пристани. Видимо, это место официально стало штаб-квартирой клуба разбитых сердец и несбывшихся надежд. Алиса сидела на самом краю дощатого настила, спустив ноги к воде. Красное платье, которое утром казалось воздушным и праздничным, сейчас выглядело паршиво. Подол был испачкан (видимо, она где-то споткнулась), а ту самую косу, над которой я корпел утром, она безжалостно распустила, и рыжие пряди хаотично падали ей на лицо. Она курила. Жадно, нервно, так, что огонёк сигареты освещал её профиль пульсирующим красным светом. Я заметил, как дрожат её пальцы. Я тихо подошёл и сел рядом, не спрашивая разрешения. — Уходи, — глухо сказала она, выдыхая дым в сторону реки. — Я не в настроении слушать твои нотации. Или жалость. Особенно жалость. — Никакой жалости, — спокойно ответил я, глядя на тёмную воду. — И нотаций тоже. Я принёс новости с фронта. Алиса горько усмехнулась. — Какие новости? Семён вернулся на танцпол и теперь отжигает с Мику? — Почти. Семён и Мику ушли с танцев и обсуждают конденсаторы. Алиса замерла. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня, прищурив один глаз. — Чего? — Того, — я пожал плечами. — Они нашли друг друга, Алис. Без нас. Без планов, без бадминтона, без катания на лодке. Просто сели и заговорили. Сигарета выпала из её пальцев и с шипением погасла в воде. Алиса смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых медленно проступало осознание всего масштаба нашей глупости. — Конденсаторы? — переспросила она шёпотом. — То есть я надела это чёртово платье… я весь вечер боялась дышать… а ему нужно было просто поговорить про конденсаторы? — А я полдня слушал про гусей и притворялся эстетом, чтобы узнать, что моей «музе» нужен технарь, который починит ей усилитель. Алиса вдруг закрыла лицо руками. Её плечи затряслись. Я испугался, что она плачет, и уже потянулся, чтобы обнять её, но тут услышал сдавленный звук. Она смеялась. Это был нервный, немного истеричный, но искренний смех. Она хохотала, раскачиваясь взад-вперёд, и эхо её смеха отражалось от воды. — Боже! — выдавила она сквозь хохот, утирая выступившие слёзы. — Артём, какие же мы дебилы! Какие мы феерические, сказочные дебилы! Конденсаторы! Я не выдержал и тоже рассмеялся. Напряжение, копившееся весь день, прорвалось плотиной абсурда. Мы сидели на причале, два неудачника в парадных нарядах, и ржали над крахом наших гениальных планов. Когда приступ смеха прошёл, Алиса затихла. Она глубоко вздохнула и откинулась назад, уперевшись руками в доски. — И что теперь? — спросила она тихо. — Мы в заднице, напарник. Ты без своей японки, а я… я сижу тут в этом идиотском платье, как брошенная невеста. Весь лагерь видел, как он сбежал. Мне теперь туда дорога закрыта. Засмеют. Она с ненавистью дёрнула подол платья. — Завтра же сожгу эту тряпку. Я посмотрел на неё. В лунном свете, с растрёпанными волосами и блестящими глазами, она была невероятной. Гораздо красивее, чем там, на танцполе, когда пыталась быть кем-то другим. — Не смей, — твёрдо сказал я. — Чего? — она удивилась. — Не смей его сжигать. И не смей прятаться. Я встал и протянул ей руку. — Вставай. — Зачем? — она подозрительно покосилась на мою ладонь. — Я никуда не пойду. Я буду сидеть здесь, пока не закончится дискотека, а потом проберусь в домик огородами. — Нет, Рыжая. Наш вечер ещё не окончен. — Артём, отстань, — она попыталась отмахнуться. — Я не хочу. Мне стыдно. Я выгляжу жалко. — Ты выглядишь охерительно, — я перехватил её руку и дёрнул на себя, заставляя подняться. — Ты — Алиса Двачевская. Ты бунтарка, гроза "Совёнка". С каких это пор ты боишься чьих-то взглядов? Она стояла передо мной, упрямо сжав губы, но в её глазах я видел колебание. — Но он сбежал… — Плевать на него! — рявкнул я, теряя терпение. — Сейчас ты пойдёшь со мной. И мы покажем этому сонному царству, как надо отдыхать. Мы не дадим им повода нас жалеть. Поняла? — Артём, я не могу… — Можешь. Для меня, Алиса. Пожалуйста. Я сжал её ладонь крепче. — Поверь мне. Я не дам тебя в обиду. Она смотрела мне в глаза несколько долгих секунд. Боролась с собой, со своим страхом показаться уязвимой. Потом глубоко вздохнула, тряхнула гривой рыжих волос и вдруг зло улыбнулась. Той самой улыбкой, которую я так любил. — Ладно, — сказала она. — Но если кто-то вякнет — я за себя не ручаюсь. — Я помогу тебе его закопать, — пообещал я и потянул её за собой в сторону огней танцплощадки.

***

Мы подходили к танцплощадке, и я кожей чувствовал, как Алиса напряжена. Её ладонь в моей руке была ледяной, несмотря на душный вечер. Чем ближе становились огни и звуки заезженной пластинки, тем сильнее она замедляла шаг, пока и вовсе не остановилась в десяти метрах от круга света. — Артём, я не могу, — прошептала она, пытаясь высвободить руку. — Посмотри на них. Они же все… они просто танцуют. А я в этом платье… я чувствую себя ряженой обезьяной. Давай просто уйдём. Пожалуйста. Я обернулся и посмотрел на неё. В её глазах был почти детский испуг. Та самая Алиса, которая могла в одиночку пойти против всего лагеря, сейчас пасовала перед обычным общественным мнением. — Нет, Рыжая. Мы не уйдём. Ты хотела танцевать? Ты будешь танцевать. Но не так, как они хотят. А так, как хочешь ты. Я подвёл её к самому краю площадки. Из динамиков доносилось что-то тягуче-сопливое, под что пары лениво топтались на месте, напоминая сонное стадо. Шурик сидел за диджейским пультом, подперев голову рукой, и явно мечтал вернуться в клуб, собирать своего робота. — Стой здесь. И никуда не уходи, — твёрдо сказал я, отпуская её руку. — Ты куда?! — Алиса рванулась было за мной, но я уже быстрым шагом направился к Саше. Я подскочил к парню, едва не задев несколько пластинок. — Эй! Ты чего? — вскрикнул он, поправляя очки. — Тут посторонним нельзя, Ольга Дмитриевна сказала… — Шурик, спасай, — я бесцеремонно перебил его. — Мне нужен драйв. У тебя есть что-нибудь из «неразрешённого»? То, что ты слушаешь, когда никто не видит? Рок-н-ролл? Буги-вуги? Хоть что-то, под что можно не спать! Шурик замялся, озираясь. — Ну… есть одна пластинка.  Но Ольга Дмитриевна… — Плевать на Ольгу Дмитриевну! — я сам полез в коробку с пластинками, которую он прятал под столом. — Вот эта? «AC/DC»? Идеально! Я выхватил пластинку, сбросил текущую балладу прямо на середине такта (по площадке пронёсся противный скрежет иглы) и водрузил новый диск. — Артём, нас убьют! — пролепетал Шурик, но я уже выкрутил ручку громкости на максимум. Первые аккорды ворвались в ночную тишину, как взрыв. Мощный бас, звонкая гитара и бешеный ритм ударили по барабанным перепонкам. Сонная толпа на площадке замерла в шоке. Кто-то возмущённо вскрикнул, вожатые вскочили со своих мест, но я уже летел вниз, к Алисе. Она стояла столбом, ошарашенная этой звуковой атакой. Я ворвался в круг, подлетел к ней и, не давая опомниться, схватил за руки. — Ты с ума сошёл?! — крикнула она, пытаясь перекричать музыку. — Да! Целиком и полностью! Погнали, Рыжая! Я дёрнул её на себя, закрутил в вихре танца. Мои руки словно сами вспомнили всё: как вести, как задавать ритм, как страховать при повороте. Это был дикий, необузданный рок-н-ролл. Алиса сначала сопротивлялась, её движения были деревянными от смущения, но ритм был слишком заразителен. Я видел, как в её глазах сначала вспыхнул гнев, потом недоумение, а затем… затем там зажглись те самые черти. Она оттолкнулась от моей груди, крутанулась вокруг своей оси, и её красное платье взметнулось колоколом, открывая стройные ноги. Распущенные рыжие волосы мелькали в свете прожекторов, как всполох пламени. — Давай, Алиса! — заорал я, подхватывая её под талию и помогая сделать высокий прыжок. Мы танцевали так, как не танцевал никто в этом лагере за всю его историю. Мы не просто двигались под музыку — мы выплескивали всё: злость на Семёна, раздражение от Мику, и ту странную, необъяснимую тягу друг к другу, которую мы оба так боялись признать. Весь лагерь стоял полукругом, раскрыв рты. Никто не смеялся. Никто не осуждал. Все просто смотрели на этот ураган из рыжих волос и красного шёлка. Даже Ольга Дмитриевна, собиравшаяся устроить разнос, застыла у края площадки с открытым ртом. Я закрутил её в финальном пируэте, притянул к себе и резко наклонил назад, почти до самого пола, удерживая за талию. Музыка оборвалась на высокой ноте. Тишина была оглушительной. Мы оба тяжело дышали, глядя друг другу в глаза. Лицо Алисы было мокрым от пота, пряди волос прилипли к вискам, но она сияла. Она была самой прекрасной девушкой, которую я когда-либо видел. — Ну что… — выдохнул я ей в лицо. — Всё ещё хочешь сжечь платье? Она посмотрела на меня, её зрачки были расширены до предела. А потом она вдруг схватила меня за воротник рубашки, притянула ближе и прошептала: — Артём, ты — конченый придурок. Но боже, как же это было круто! Первые несколько секунд тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Все — от младших отрядов до вожатых — застыли. Даже сверчки в траве, и те, почуяло моё разгорячённое нутро, замолкли от такой наглости. А потом кто-то один — кажется, это был Шурик, — робко хлопнул в ладоши. К нему, вскоре, присоединилась… Лена? Через мгновение площадка взорвалась аплодисментами. Мы только что разнесли в щепки скучный, предсказуемый сценарий лагерного вечера. Я почувствовал, как Алиса сжала мою ладонь. Её пальцы всё ещё подрагивали от адреналина. Она смотрела на толпу, и в её глазах страх сменился торжеством. Она была легендой этого вечера. — Артём! Алиса! — голос Ольги Дмитриевны, пробивающийся сквозь шум, звучал угрожающе. Вожатая уже целеустремлённо шагала к нам, принимая свой самый грозный вид. — Это что ещё за самоуправство?! Кто разрешил смену пластинки? Что за танцы… такие? Я посмотрел на Алису. Она выглядела так, будто сейчас либо расхохочется вожатой в лицо, либо пошлёт её куда подальше. — Бежим? — шепнул я, не сводя глаз с её лица. — Бежим, — выдохнула она, и на её губах расплылась самая широкая и безумная улыбка, которую я когда-либо видел. Мы не стали дожидаться, пока Ольга Дмитриевна дойдёт до нас со своей лекцией о моральном облике пионера. Сорвавшись с места, мы пронеслись сквозь расступающуюся толпу. Мы бежали в сторону леса, туда, где кончался свет фонарей. Мы неслись по тропинкам, спотыкаясь о корни, задыхаясь от бега и смеха, пока музыка за спиной не превратилась в едва слышный гул. Наконец мы остановились у старой ивы, склонившейся над небольшим оврагом. Я прислонился к дереву, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как пойманная птица. Алиса согнулась пополам, упершись руками в колени, волосы закрывали её лицо. — Это… было… — начала она, прерываясь на вдох, — просто… отвал башки! Она выпрямилась, отбрасывая пряди с лица. В лунном свете её кожа казалась фарфоровой, а глаза горели как два уголька. — Ты видел лицо Ольги? — она снова хихикнула. — Она выглядела так, будто у неё на глазах памятник Ленину пустился в пляс! — Я больше смотрел на тебя, — честно признался я, вытирая пот со лба. Алиса замолчала. Смех затих, сменяясь гулкой ночной тишиной. Ветер зашуршал в листве ивы, обдавая нас прохладой. Мы стояли совсем рядом. Адреналин медленно уходил, оставляя место странному, щемящему чувству в груди. — Артём, — тихо сказала она. Она подошла ближе, так что я почувствовал тепло её тела. — Зачем ты это сделал? Ну, всё это. Пришёл ко мне, на пристань… Вытащил на этот дурацкий танец… Подставился перед вожатой? Я посмотрел на неё, на это платье, которое теперь было измято и покрыто пылью, но шло ей больше любого наряда в мире. — Потому что я не мог смотреть, как ты гаснешь, — ответил я, и мой голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Мы с тобой строили планы, Алиса. Мы пытались найти счастье с теми, кто кажется «правильным». Но там, на танцполе… и здесь… я понял одну вещь. Я сделал шаг к ней, сокращая расстояние до минимума. — C тобой… с тобой я чувствую себя живым. Даже если я ничего не помню о своём прошлом, сейчас, в эту секунду, мне плевать, кто я такой. Главное, что я здесь, с тобой. Алиса смотрела на меня, не мигая. Её дыхание всё ещё было сбивчивым. Она медленно подняла руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были прохладными, но там, где они касались кожи, словно пробегал электрический разряд. — Значит, мы с тобой — два неправильных элемента, которые сошлись в одном месте? — прошептала она. — Получается так. Она не отстранилась, наоборот, чуть подалась вперёд. В этот момент не было ни лагеря, ни амнезии, ни прошлых неудач. Был только запах яблочного шампуня, шорох листвы и ощущение, что всё, что мы искали всю эту неделю, было прямо перед нами — в ворчливой соседке по домику и в придурке, который не побоялся сломать дискотеку ради неё. Но вместо того чтобы поцеловать её, хотя всё к этому шло, я просто притянул её к себе и крепко обнял. Почему-то мне показалось, что поцелуй тут был бы слишком неуместным и преждевременным. Алиса на мгновение замерла, а потом уткнулась лицом мне в плечо, обхватив меня руками так сильно, будто боялась, что я исчезну, как только взойдёт солнце. Мы стояли так долго, слушая, как два сердца бьются в один такт, заглушая все тревоги этого странного лета. Мы возвращались в лагерь медленно, стараясь не шуметь. Ночной лес, который ещё час назад казался декорацией к нашему побегу, теперь обволакивал нас уютной тишиной. Алиса больше не вырывала свою руку — наоборот, она переплела свои пальцы с моими, и эта маленькая, почти детская связь была сейчас важнее любых слов. Красное платье в лунном свете выделяло девушку из темноты, а испачканный подол и растрёпанные волосы придавали Алисе вид лесной нимфы, которая только что устроила грандиозный переполох в мире смертных и теперь возвращается в свою обитель. — Как думаешь, Ольга нас уже ждёт с нарядом на внеочередную чистку картошки? — тихо спросила она, когда впереди замаячили огни лагерных фонарей. — На картошку, на уборку пляжа и, возможно, на публичное покаяние перед лицом отряда, — усмехнулся я. — Но оно того стоило, верно? Алиса остановилась и посмотрела на меня. В её глазах, обычно таких колючих, сейчас плескалась тихая, глубокая нежность, которую она больше не пыталась спрятать за сарказмом. — Стоило, — подтвердила она. — Знаешь, я ведь никогда… никогда ни с кем так не танцевала. И вообще не думала, что могу… так. — Как «так»? — Ну… — она замялась, глядя на наши соединённые руки. — Свободно. Без оглядки. Как будто весь мир исчез, и остались только мы и этот бешеный ритм. Спасибо тебе, Артём. Если бы ты не вытащил меня с той пристани, я бы, наверное, до конца смены ходила как пришибленная. — Мы же договорились: никаких «спасибо», — я слегка сжал её ладонь. — Мы напарники. Помнишь? Алиса хмыкнула, и её привычная ухмылка на мгновение вернулась на лицо. — Хреновые из нас получились купидоны, Артём. Свели Семёна с Мику, а сами остались у разбитого корыта. — Не знаю, как насчёт корыта, — я остановился перед дверью нашего домика, — но мне кажется, что в итоге всё сложилось именно так, как должно было. Мы зашли внутрь. Алиса подошла к зеркалу и начала медленно поправлять растрёпанные волосы. Её движения были плавными, почти гипнотическими. Я присел на край своей кровати, наблюдая за ней. — Всё-таки я его сожгу, — внезапно сказала она, кивнув на своё отражение в платье. — Опять за своё? — вздохнул я. — Нет, не потому что оно плохое, — она обернулась ко мне, — Просто… это платье было для Семёна. Для той «правильной Алисы», которую я пыталась из себя выдавить. А танцевала я в нём с тобой. И это было… слишком много для одной тряпки. Я хочу, чтобы завтра ты снова увидел меня настоящую. — Ты мне нравишься в любом виде, Алиса. В платье, в шортах, даже если ты наденешь мешок из под картошки, — признался я, и сам удивился своей смелости. Алиса замерла. Она внимательно посмотрела на меня, её губы чуть дрогнули. Она сделала шаг ко мне, остановившись совсем рядом. В комнате стало так тихо, что я слышал её дыхание. — Что ты сказал? — прошептала она. Я замер, осознавая, что слова сорвались с языка раньше, чем я успел выстроить внутренние баррикады. В тишине домика моё признание прозвучало весомо, почти осязаемо, как брошенный в тихую воду камень. Алиса стояла в полосе лунного света, и я видел, как быстро вздымается её грудь под тонкой тканью лифа. Её пальцы, всё ещё сжимающие оранжевую ленту, мелко подрагивали. — Я сказал, что мне плевать на одежду, — повторил я чуть тише, не отводя взгляда. — Платье, шорты… Это просто оболочка. Ты мне нравишься. Когда язвишь, когда бьёшь подушкой, когда танцуешь так, что у всех искры из глаз летят. Особенно — когда не пытаешься быть кем-то другим. Алиса не стала отпускать колкость, не развернулась и не убежала. Она просто смотрела на меня, и в этом долгом взгляде было столько неприкрытой правды, что мне стало почти больно. — Ты невыносим, Артём, — наконец прошептала она. В её голосе не было привычного вызова — только странная, певучая грусть. — Ты всё портишь. У меня же была такая стройная защита… А ты просто взял и зашёл за периметр. Без спроса. Она сделала вдох, словно собиралась сказать что-то ещё, но передумала. Резко развернувшись, Алиса подошла к своей тумбочке. — Всё, — отрезала она, стараясь вернуть себе командный тон, хотя он заметно надламывался. — Спать. Хватит на сегодня драм, а то у меня мозг закипит. Отворачивайся. Я переодеваться буду. Я послушно развернулся к стене, чувствуя, как внутри всё ещё гудит послевкусие танца. Я слышал за спиной шуршание расстёгиваемой молнии, мягкий шорох соскальзывающего на пол платья. Каждый звук в ночной тишине казался оглушительным. В воображении невольно рисовались образы, от которых становилось тесно в груди, но я упрямо рассматривал неровности настенных досок. — С-с-собачий холод, — послышалось за спиной спустя минуту. Пружины соседней кровати скрипнули, принимая вес Алисы. — Всё, Ромео, можешь вылезать из своей скорлупы. Я обернулся. Алиса уже зарылась под одеяло по самый подбородок. Её рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне белой подушки, а лицо казалось совсем маленьким в густой тени. Она выглядела такой крошечной и уязвимой, что трудно было сопоставить её с той яростной фурией, что час назад разносила в клочья лагерную дискотеку. Я погасил настольную лампу, которую зажигал лишь на миг, и комната погрузилась в зыбкое серебро луны. Быстро раздевшись, я нырнул под свой пододеяльник. В домике действительно похолодало — ночная лесная прохлада беспрепятственно затекала через открытую форточку. Несколько минут мы лежали в абсолютной тишине. Слышно было, как за стеной шепчутся сосны, и как где-то далеко, на пристани, всё ещё эхом отзывается вчерашний шум реки. — Артём? — негромко позвала она из темноты. — М? — Слышишь? Музыка кончилась. Дискотека всё. Я прислушался. Действительно, тот далёкий ритм, который мы едва улавливали, затих. Значит, Шурик всё-таки выключил усилитель, а Ольга Дмитриевна разогнала последних протестующих пионеров. — Да. Кончилась. Завтра начнётся новый день. — Надеюсь, без бальных танцев, — пробормотала она, и я услышал в её голосе едва уловимую улыбку. — Знаешь… этот вечер был лучшим провалом в моей жизни. — Аналогично, Рыжая. Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость мягкими лапами накрывает сознание. Но за мгновение до того, как провалиться в сон, я услышал очень тихое, почти на грани слышимости: — Только не забудь всё это утром, слышишь?.. Музыкант… Я хотел ответить, что такое забыть невозможно, даже с самой чёрной амнезией на свете, но язык уже не слушался.