День 7

Пробуждение на этот раз было совершенно иным. Не было ни криков, ни отнятых одеял, ни язвительных подколок с первыми лучами солнца. В комнате царила удивительная, почти тягучая тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием Алисы. Я открыл глаза и несколько минут просто смотрел в потолок, прокручивая в голове события вчерашней ночи. Рок-н-ролл, бегство через лес, объятия… Казалось, это был сон, порожденный лихорадкой или той самой амнезией, но висящее на дверце шкафа грязное и помятое красное платье неопровержимо доказывали: всё было по-настоящему. Я повернул голову. Алиса еще спала. В утреннем свете её лицо казалось непривычно спокойным, почти беззащитным. Одеяло снова сползло, но она не свернулась клубочком, а лежала расслабленно, одна рука была закинута за голову. «Она ведь правда мне доверилась», — пронеслось в голове. От этой мысли в груди стало тесно. Я осторожно поднялся, стараясь не скрипеть кроватью. Нужно было умыться и привести мысли в порядок перед тем, как нам придется выйти «в мир» и столкнуться с последствиями нашего вчерашнего бунта. Когда я уже натягивал обувь, за спиной послышался сонный вздох. — Сбегаешь, пока не начался допрос с пристрастием? — голос Алисы был хриплым и низким. Я обернулся. Она сидела на кровати, щурясь от солнца и пытаясь совладать с копной рыжих волос. — Пытаюсь произвести разведку местности, — улыбнулся я. — Вдруг Ольга Дмитриевна уже выставила конвой у нашего порога? Алиса хмыкнула и, свесив ноги с кровати, сладко потянулась, заставив меня на секунду задержать дыхание. — Плевать на Ольгу. И на конвой, — она посмотрела на меня, и в её взгляде не было привычной «колючки». Только та самая тихая осознанность. — Ты как? Память не вернулась от такого шокового метода? — Знаешь… нет. Всё так же — белый лист. Но почему-то мне кажется, что этот лист заполняется чем-то гораздо более важным, чем адрес моей квартиры или номер школы. Алиса замерла, глядя на свои руки, а затем тихо, почти про себя, произнесла: — У меня тоже. Странное чувство… как будто я всю жизнь жила в этой скорлупе, кусалась, царапалась, а вчера… ты её просто разбил. И теперь мне даже не хочется её восстанавливать. Она встала и подошла ко мне вплотную. В утренней тишине нашего домика, в десяти сантиметрах друг от друга, мы чувствовали всё то же электричество, что и в лесу. — Ну что, напарник, — Алиса положила руку мне на плечо, — Готов пойти и получить заслуженных люлей за вчерашнее? — Люлей бояться — в столовую не ходить, — хмыкнул я, не спеша убирать руку с её плеча. — К тому же, за такой танец не грех и неделю пляж выгребать. Алиса коротко рассмеялась, но тут же посерьезнела. Она обернулась к шкафу и с каким-то брезгливым сочувствием посмотрела на красное платье. — Сними эту тряпку и спрячь куда-нибудь подальше, — попросила она. — Не хочу, чтобы оно мозолило глаза. На сегодня у меня в планах быть собой. Я послушно снял платье с вешалки и аккуратно сложил его на полку, подальше вглубь шкафа. Пока я возился с «уликой», Алиса уже успела натянуть форму в своём привычном виде. Она уселась перед зеркалом и начала яростно расчесывать колтуны, образовавшиеся после нашего ночного кросса по кустам. — Ай, чёрт… — она зашипела, когда расческа застряла в густых рыжих прядях. Я подошел сзади, молча забрал у неё гребень и начал аккуратно распутывать волосы с самых кончиков. Алиса на мгновение напряглась — я почувствовал, как окаменели мышцы её спины — но потом она выдохнула и расслабилась, уронив руки на колени. — Ты скоро станешь моим личным стилистом, — буркнула она в зеркало, но в голосе не было ни капли злобы. — Смотри, не привыкай. Память вернется, уедешь в свой Мурманск, а я тут буду ходить лохматая. — Пользуйся моментом, пока я здесь, — ответил я, осторожно разделяя пряди. — «Пока я здесь»… — повторила она тише. — Звучит как начало какого-нибудь грустного фильма. Я закончил с волосами, и Алиса привычными, отточенными до автоматизма движениями завязала свои знаменитые хвосты. Она тряхнула головой, проверяя «конструкцию» на прочность, и снова стала той самой Двачевской — дерзкой, угловатой и колючей. — Ну всё, музыкант. Пошли сдаваться, — она поднялась со стула и первой направилась к выходу. На пороге она на секунду замялась, словно проверяя, не видит ли нас кто, а потом, словно решившись на что-то героическое, быстро, почти незаметно, коснулась моей ладони своей. Буквально на секунду, просто провела кончиками пальцев. — Не давай им спуску, — шепнула она. — Мы вчера всё правильно сделали. Мы вышли на улицу. Лагерь уже гудел — до линейки оставалось совсем немного времени. Пионеры, завидев нас, начинали перешептываться. Кто-то смотрел с восхищением, кто-то — с явным осуждением, а пара мелких из четвертого отряда даже попытались изобразить некое подобие нашего рок-н-ролла, за что тут же получили нагоняй от Слави. Славя, кстати, завидев нас, лишь тяжело вздохнула и покачала головой. — Смотри, — Алиса кивнула в сторону умывальников. Там, у одной из раковин, стояли Семён и Мику. Семён что-то сосредоточенно объяснял, размахивая зубной щеткой, а Мику слушала его, не перебивая — редчайшее зрелище! — и лишь изредка кивала, сияя как начищенный чайник. — Конденсаторы, — констатировал я. — Резонанс, — добавила Алиса. — Ну и хрен с ними. Пошли жрать. Мы вошли в столовую, и гул голосов на мгновение стих. Все ждали нашей реакции, ждали, что мы будем прятать глаза или, наоборот, демонстративно обниматься. Но мы просто взяли свои подносы и сели за свой привычный столик. Алиса начала активно орудовать ложкой, делая вид, что её больше всего на свете интересует консистенция манной каши. Но я видел, как она напряжена. Она ждала появления «главного калибра». И «калибр» не заставил себя долго ждать. — Алиса! Артём! После линейки — ко мне в домик. Оба! — голос Ольги Дмитриевны, раздавшийся за нашими спинами, был таким холодным, что каша в тарелке, казалось, покрылась льдом. Алиса даже не обернулась. Она лишь медленно прожевала порцию, проглотила её и, посмотрев на меня через стол, совершенно спокойно произнесла: — Слышал, напарник? Кажется, сегодня у нас по расписанию «воспитательная работа». Не забудь взять свою харизму, она нам пригодится. Я лишь улыбнулся в ответ. Страха не было. Было только странное чувство азарта и… спокойствия.

***

Домик вожатой встретил нас привычным запахом старой бумаги и одеколона. Ольга Дмитриевна сидела за своим столом, сложив руки в замок, и смотрела на нас так, словно мы только что лично организовали диверсию на пищеблоке. Мы с Алисой застыли перед ней — два «героя вечера». Алиса демонстративно рассматривала плакат с правилами пожарной безопасности, а я старался сохранять максимально нейтральное выражение лица, хотя внутри всё ещё гудел вчерашний драйв. — Ну? — Ольга Дмитриевна нарушила тишину. — И как это понимать, товарищи пионеры? — Мы танцевали, Ольга Дмитриевна, — Алиса пожала плечами. — Разве в лагере танцы запрещены? В распорядке дня вроде было написано: «Дискотека». Мы просто… расширили репертуар. — «Расширили репертуар»? — Ольга Дмитриевна даже приподнялась со стула. — Вы сорвали мероприятие! Вы поставили под угрозу дисциплину всего отряда! А музыка? Шурик сказал, что вы ворвались… — Я ворвался, — спокойно перебил я. — Алиса здесь ни при чём. Она просто не смогла устоять перед хорошим ритмом. — Значит, взял вину на себя? — Вожатая снова села, тяжело вздохнув. — Артём, я надеялась, что ты, со своей… особенностью, будешь более благоразумным. А ты попал под влияние Двачевской в рекордно короткие сроки. — Это спорный вопрос, кто на кого повлиял, — вставила Алиса, всё ещё изучая плакат. — Молчать! — Ольга Дмитриевна стукнула ладонью по столу. — Значит так. Раз у вас столько лишней энергии, которую некуда девать, будете тратить её на благо лагеря. Пляж после вчерашнего ветра завален ветками и тиной. К обеду там должны быть занятия у младших отрядов. Весь берег — от пристани до лодочной станции — должен быть идеально чистым. — И всё? — Алиса разочарованно фыркнула. — Скучно. Мы-то думали, нас на рудники отправят. — И всё, — отрезала вожатая. — И не дай бог я найду там хоть одну щепку! А теперь — марш на берег!

***

Пляж встретил нас изнуряющим зноем и действительно приличным слоем мусора. Река за ночь вынесла на песок кучу коряг, водорослей и каких-то щепок. Мы работали молча первые полчаса. Я таскал крупные ветки к лесу, Алиса собирала мелкий мусор в старое ведро. Солнце припекало всё сильнее, и вскоре по спине потекли первые ручейки пота. — Слушай, напарник, — Алиса остановилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Её щеки раскраснелись, а пара рыжих прядей выбилась из хвоста и прилипла к виску. — А ты ведь правда её не побоялся. Ольгу. — А чего её бояться? — я закинул на плечо очередную корягу. — Она делает свою работу, мы — свою. Вчера мы танцевали, сегодня убираем пляж. Равноценный обмен. Алиса усмехнулась и присела на корточки, выковыривая из песка какую-то стекляшку. — «Равноценный обмен»… Философ ты, Артём. Но… — она замялась, на секунду перестав копаться в песке. — Спасибо, что не дал ей меня одну песочить. Я бы, конечно, справилась, но… вдвоем как-то меньше хочется ей в рожу плюнуть. — Обращайся, — я сбросил ветку и подошел к ней. — Дай сюда ведро, оно уже полное. Тяжело таскать. — Сама справлюсь, не сахарная, — привычно огрызнулась она, но ведро всё-таки отдала. Наши пальцы на секунду встретились на дужке ведра. Кожа Алисы была горячей от солнца и немного шершавой. Она не отдернула руку сразу, как сделала бы раньше. Секундная пауза затянулась — мы просто стояли посреди раскаленного песка, глядя друг на друга. — У тебя… — я кивнул на её лицо. — Тина на щеке. Слева. Алиса тут же начала тереть правую щеку. — Да не ту, — усмехнулся я. Я протянул руку и осторожно, кончиком большого пальца, стер присохший кусочек водоросли с её кожи. Кожа была нежной, несмотря на весь её «боевой» вид. Алиса замерла, задержав дыхание. Её глаза, в которых отражалось небо, на мгновение стали совсем огромными. — Всё, — я убрал руку и подхватил ведро. — Чисто. Алиса быстро отвернулась и начала с удвоенной силой собирать ветки. — Т-ты это… не отвлекайся. Обед скоро, а мы еще и половины не сделали. — Понял, командир, — ответил я, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. Мы продолжали работать, перекидываясь редкими, короткими фразами. Романтикой тут и не пахло — воняло речной тиной и сосновой смолой. Но в том, как мы слаженно перебрасывали друг другу коряги, как Алиса ворчала на слишком тяжелые бревна, а я молча помогал ей их тащить, было что-то гораздо более настоящее, чем в медляках на дискотеке. — Слышь, музыкант, — Алиса вдруг остановилась и посмотрела на реку. — А давай, когда закончим… искупаемся? Прямо в одежде. — А давай, — согласился я. — Только если ты первая прыгнешь. — Ну это мы еще посмотрим, у кого смелости больше, — она азартно блеснула глазами и швырнула ветку в кучу. — Поднажмем? — Поднажмем.

***

К обеду мы закончили. Последняя охапка коряг полетела в общую кучу на границе с лесом, и мы, тяжело дыша, выпрямились. Пляж сиял первозданной чистотой, если не считать наших следов на песке. Солнце стояло в зените, превращая воздух в дрожащее марево. Рубашка липла к спине, а во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Алиса отряхнула руки, оставив на юбке песчаные разводы, и посмотрела на реку с жадностью путника в пустыне. — Ну что? — она хищно прищурилась, поворачиваясь ко мне. — Или слабо, музыкант? Боишься форму испортить? — Боюсь только одного, — я медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Что ты будешь визжать, как девчонка, когда я тебя обрызгаю. — Ах так?! — её глаза вспыхнули азартом. — Ну держись! Она не стала ждать отсчёта. Сорвавшись с места, Алиса понеслась к воде, поднимая фонтаны песка. Я рванул следом, нагоняя её у самой кромки. Мы влетели в воду с разбегу, поднимая тучи брызг. Прохлада реки обожгла разгорячённую кожу, выбивая воздух из легких. Тяжёлые обувь и намокшая одежда тут же потянули вниз, но на это было наплевать. Алиса вынырнула первой, отфыркиваясь и убирая мокрые волосы с лица. — Получай! — она с размаху ударила ладонью по воде, отправляя в меня цунами. Я едва успел зажмуриться, как вода накрыла меня с головой. — Ну всё, Рыжая, ты нарвалась! — крикнул я, протирая глаза, и бросился в атаку. Мы дурачились, как дети. Я пытался её поймать, она уворачивалась, ныряла, хватала меня за ноги под водой, пытаясь свалить. Мы хохотали, глотая речную воду, топили друг друга, брызгались, и в этом хаосе не было ни капли той неловкости, что обычно бывает между парнем и девушкой, когда они "не знают, как себя вести". В какой-то момент мне удалось загнать её на глубину, где вода доходила нам до груди. Алиса, запыхавшаяся, с мокрой рубашкой, облепившей тело как вторая кожа, подняла руки в знак капитуляции. — Всё! Сдаюсь! — выдохнула она, смеясь. — Тайм-аут! Я сейчас утону от смеха! Я остановился в полуметре от неё, тяжело дыша. Вода стекала с волос, заливая глаза. Течение мягко подталкивало нас друг к другу. — А говорила — не сахарная, — усмехнулся я, глядя на неё. И тут смех как-то сам собой затих. Алиса стояла напротив, мокрая насквозь. Вода сделала ткань её рубашки полупрозрачной, рыжие волосы потемнели и липли к шее и плечам, а с ресниц капали крупные капли. Она выглядела… дикой. Естественной. Невероятно притягательной. Она перехватила мой взгляд. Я увидел, как расширились её зрачки. Она не попыталась прикрыться или отшутиться. Она просто смотрела на меня, и её грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Момент нарушил далёкий звук горна, возвещающий об обеде. Алиса вздрогнула, словно очнувшись от гипноза. — Обед, — констатировала она, отводя взгляд. — Если мы сейчас не вылезем, то останемся без котлет. А я после такой работы слона бы съела. — Да, — хрипло согласился я. — Пошли. Мы выбирались на берег, хлюпая полной воды обувью. Одежда весила тонну, с нас текло в три ручья. — Представляешь лицо Ольги, если мы в таком виде припрёмся в столовую? — Скажем, что мы так усердно убирали, что пришлось мыть пляж. Буквально. Она рассмеялась, толкнув меня плечом. — Пошли переодеваться, юморист. У нас пять минут, чтобы не умереть с голоду.

***

Мы влетели в домик, как два мокрых урагана. Дверь захлопнулась, отрезая нас от любопытных глаз и солнечного зноя. Внутри было сумрачно и прохладно, но с нас по-прежнему лило. На полу мгновенно образовались две лужи. — Чёрт, холодно… — Алиса обхватила себя плечами, и её зубы выбили мелкую дробь. Адреналин от купания схлынул, оставив после себя озноб. Я быстро стянул с крючка единственное сухое полотенце и кинул ей. — Лови. Вытирайся, а то заболеешь. Мне потом не хочется слушать, как ты чихаешь на весь лагерь. Алиса поймала махровую ткань и тут же закуталась в неё, как в плащ. — А ты? — спросила она, глядя на меня из-под мокрой чёлки. — Сам стоишь и дрожишь. — Я потерплю. Мужчины не мёрзнут, они… сурово трепещут от ярости, — отшутился я, хотя мокрая рубашка прилипла к телу ледяным компрессом. — Дурак, — беззлобно фыркнула она. — Отворачивайся. Я переоденусь. Я послушно повернулся к стене, начав стягивать мокрую рубашку. Пуговицы не поддавались онемевшим пальцам. За спиной слышалось шуршание мокрой одежды и тяжёлое дыхание Алисы. В тесном пространстве домика звуки казались громче. Я слышал, как ткань скользит по её коже, как она тихонько чертыхается. И хотя я честно смотрел на выцветшие обои, воображение рисовало картины, от которых кровь приливала к лицу, согревая лучше любого полотенца. — Всё, — скомандовала она через пару минут. — Твоя очередь. Я обернулся. Алиса сидела на своей кровати в сухом запасном комплекте формы, активно растирая полотенцем голову. Её мокрые вещи валялись кучей у входа. Она выглядела взъерошенной, но уже не такой замёрзшей. Я быстро переоделся, стараясь не думать о том, что она сейчас сидит сзади. Когда я, уже в сухой рубашке, повернулся, то поймал её взгляд. Она смотрела на мою спину. Но она тут же отвела глаза, сделав вид, что очень занята своими делами. — Мы, кажется, опоздали на первое, — заметил я, взглянув на часы. — Обед идёт уже минут пятнадцать. — И слава богу, — буркнула Алиса, отбрасывая полотенце. — Меньше народу — больше кислороду. Не хочу видеть эти кислые рожи. Она откинулась спиной на стену, подтянув колени к груди. — Знаешь, Артём… А ведь это было весело. Даже уборка. — Ещё бы. Ты так швырнула ту корягу! Я думал, ты собьёшь чайку на лету. Алиса хихикнула. — Не преувеличивай. Но вообще… спасибо. Что не стал ныть. Семён бы на второй минуте начал жаловаться на мозоли и солнце. Она произнесла имя Семёна легко, без прежнего придыхания или обиды. Просто как факт. Как имя случайного знакомого. — Семён бы сейчас паял конденсатор и рассказывал лекцию про резонанс, — парировал я, присаживаясь на свою кровать напротив неё. — Точно, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое. Какое-то спокойное принятие. — Слушай, а давай… давай после обеда сбежим? — Сбежим? Куда? — В старый лагерь. Туда, где заброшенные корпуса. Я там тайник знаю. Хочу тебе показать. Я удивлённо поднял брови. "Алиса Двачевская, которая никому не доверяет, зовёт меня в своё секретное место?" — Это честь для меня, — серьёзно ответил я. — Но если ты планируешь меня там закопать… — Размечтался, — она кинула в меня скомканным носком. — Ты мне ещё нужен. Кто мне будет косы заплетать? — Ах, вот оно что. Я теперь штатный парикмахер. — И грузчик. И партнёр по танцам. И… — она запнулась, посмотрев мне в глаза. — И друг. Слово повисло в воздухе. «Друг». Оно звучало весомо, но в контексте последних дней казалось недостаточным. — И друг… — эхом отозвался я. — Пошли есть, подруга. А то живот так урчит, что перекроет любую дискотеку. — Пошли, — она легко спрыгнула с кровати.

***

Столовая встретила нас звоном убираемой посуды и запахом остывшей еды. Пик обеда уже прошёл, большинство пионеров разбрелись по кружкам или на тихий час, и в зале осталось лишь несколько сонь и дежурные, лениво протирающие столы. Мы взяли подносы с тем, что осталось: слипшиеся макароны, сиротливая котлета и стакан компота. — Пища богов, — прокомментировала Алиса, усаживаясь за наш столик у окна. — Ешь давай, нам силы понадобятся. Путь неблизкий. Я принялся за еду без особого энтузиазма, но голод — не тётка. Алиса ела крайне быстро. — Куда мы так торопимся? — спросил я, прожёвывая резиновую котлету. — Твой тайник заминирован и таймер тикает? — Почти, — она усмехнулась. — Просто хочу успеть до того, как Ольга начнёт обход и обнаружит, что двух образцовых пионеров нет на месте. В этот момент моё внимание привлекла парочка в углу зала. Это снова были они. Семён и Мику. Они уже закончили есть, но уходить не спешили. На столе перед ними лежала развёрнутая салфетка, на которой Семён что-то увлечённо чертил ручкой, а Мику, подперев подбородок кулачками, смотрела на этот чертёж так, словно это была карта сокровищ. — …И если мы пустим сигнал через этот контур, то искажения пропадут! — донёсся до нас возбуждённый голос Семёна. — Семён-кун, ты гений! Это же решит проблему с басами! — вторила ему Мику. Я перевёл взгляд на Алису. Она тоже смотрела на них. Я ожидал увидеть тень обиды или хотя бы раздражения, но увидел лишь лёгкую, снисходительную усмешку. — Гляди-ка, — хмыкнула она, отправляя в рот ложку макарон. — Спелись. В прямом и переносном смысле. — Не жалеешь? — тихо спросил я. — Всё-таки ты на него столько времени потратила. Платье вон надевала. Алиса пожала плечами. — Знаешь… смотрю я на них и думаю: слава богу, что он сбежал. Представь, если бы я сейчас сидела там и слушала про контуры и искажения? Я бы повесилась на шнуре от микрофона через пять минут. Каждому своё, Артём. Кесарю — кесарево, слесарю — слесарево, а ботаникам — паяльники. Она подмигнула мне и, допив компот одним глотком, встала. — Всё, на выход. Операция «Ы» начинается. Мы выскользнули из столовой и, стараясь не привлекать внимания, обогнули здание библиотеки. Алиса уверенно вела меня в сторону леса, туда, где забор лагеря упирался в густые заросли кустарника. — Нам туда? — я с сомнением посмотрел на стену крапивы и бурелома. — Ты уверена? — А ты думал, тайные тропы асфальтом выложены? — фыркнула она. — Не отставай, Сусанин. Мы нырнули в лес. Сразу стало темнее и прохладнее. Ветки хлестали по рукам, под ногами хрустел валежник. Алиса шла первой, раздвигая кусты с ловкостью дикой кошки. Я шёл следом, стараясь не наступать ей на пятки и попутно отмахиваясь от назойливых комаров. Тропинка была едва заметной, петляла между старыми соснами, то пропадая в высокой траве, то снова появляясь. Мы шли молча. Лес вокруг жил своей жизнью: где-то стучал дятел, шуршала листва, скрипели старые стволы. — Долго ещё? — спросил я минут через двадцать, когда лагерь остался далеко позади. — Устал? — не оборачиваясь, бросила Алиса. — Нет, просто интересно, куда ты меня ведёшь. Может, ты маньяк и хочешь меня в жертву принести? Алиса остановилась и обернулась. В полумраке леса её глаза горели лукавым огнём. — Может и так, — она шагнула ко мне, оказавшись совсем близко. — Боишься? — С тобой — нет, — ответил я честно. Она улыбнулась, но не язвительно, а как-то… тепло. — Правильно. Мы почти пришли. Ещё немного. Мы продолжили путь. Тропинка пошла в гору. Пришлось карабкаться по корням, цепляясь за ветки. В одном месте, где нужно было перешагнуть через поваленный ствол огромного дуба, Алиса оступилась. Я инстинктивно подхватил её за талию, удерживая от падения. — Оп! — выдохнула она, оказавшись в моих руках. Мы замерли. Лес, тишина, запах хвои и её тепло под моими ладонями. В Алисином взгляде на секунду промелькнула растерянность. — Спасибо, — тихо сказала она. — Держу, — так же тихо ответил я, не спеша отпускать. — Артём… — начала она, но тут же тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. — Всё, отпусти. Пришли почти. Я разжал руки. Алиса перебралась через бревно и, не оглядываясь, пошла дальше, но я заметил, что её уши предательски покраснели. Через пару минут деревья расступились, и мы вышли на небольшую поляну. Передо мной предстало зрелище, от которого по спине побежали мурашки. Это был старый лагерь. Заброшенные, полуразрушенные корпуса с пустыми глазницами окон, поросшие мхом крыши, ржавые качели, скрипящие на ветру. Место выглядело одновременно жутко и завораживающе. Словно время здесь остановилось много лет назад. — Добро пожаловать в моё убежище, — сказала Алиса, раскинув руки, словно хозяйка, принимающая гостей в замке. — Здесь нас точно никто не найдёт. Я огляделся. Место и правда напоминало декорации к фильму ужасов или к истории о призраках, которыми пугают пионеров у костра. Деревянные домики, почерневшие от времени и дождей, стояли покосившись, словно пьяные старики. Окна зияли чёрными дырами, кое-где ещё сохранились осколки стёкол, мутные от многолетней грязи. Тропинки заросли высокой травой и крапивой, пробивавшейся сквозь трещины в старом асфальте. Тишина здесь была другой. Не умиротворяющей, как в «Совёнке» ночью, а тяжёлой, ватной. Даже птицы, казалось, облетали это место стороной. — Жутковато, — честно признался я, переступая через ржавую калитку, которая жалобно скрипнула под ногой. — Зато спокойно, — отозвалась Алиса, уверенно шагая к одному из дальних корпусов. — Здесь нет ни Ольги, ни правил, ни режима. Только ты и пыль. Идеально. Она поднялась на крыльцо дома, который выглядел чуть целее остальных. Ступени опасно прогнулись под её весом, но выдержали. Я последовал за ней, стараясь ступать след в след. Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и почему-то сушёными яблоками. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь дыры в крыше, падали на пол косыми столбами, в которых танцевали миллиарды пылинок. — Осторожнее, тут пол прогнил, — предупредила Алиса, ловко перепрыгивая тёмное пятно на досках. — Иди за мной. Мы прошли через то, что когда-то было холлом, и свернули в небольшую комнатку в конце коридора. Здесь было на удивление чисто. Ну, относительно остального дома. В углу лежало старое одеяло, явно притащенное сюда недавно, а вместо стола стоял перевёрнутый деревянный ящик. На подоконнике, очищенном от пыли, стояла пустая бутылка из-под кефира с полевыми цветами, уже засохшими. — Моя резиденция, — Алиса плюхнулась на одеяло и похлопала рукой рядом с собой. — Садись. В ногах правды нет. Я опустился рядом, прислонившись спиной к шершавой стене. Отсюда, из окна без стекла, открывался вид на густой лес. — Часто ты здесь бываешь? — спросил я, разглядывая «интерьер». — Когда всё достанет. Когда хочется побыть одной и не слышать нравоучений. Алиса наклонилась к ящику и сдвинула его в сторону. Под ним обнаружилась тайная ниша в полу, прикрытая куском фанеры. Девушка с торжествующим видом извлекла оттуда свои сокровища: почти полную пачку сигарет, коробок спичек, пару потрёпанных журналов и… бутылку тёплого «Байкала». — Угощайся, — она протянула мне газировку. — Тёплая, правда, но в такую жару сойдёт за нектар. Я сделал глоток. Сладко, тепло и колюче. Я передал бутылку ей. Алиса приложилась к горлышку, сделав долгий глоток, и блаженно выдохнула. — Знаешь, — сказала она, вертя бутылку в руках. — Сюда никто не ходит. Все боятся. Говорят, тут привидения водятся, или что тут маньяк живёт. А на самом деле тут просто… пусто. — Почему ты привела меня сюда? — спросил я прямо. — Это ведь твоё личное место. Тайное. Алиса закурила, чиркнув спичкой о коробок. Дымок сигареты смешался с запахом пыли, создавая странный, но уютный аромат. — Потому что ты тоже… какой-то неправильный, Артём, — она посмотрела на меня сквозь сизую дымку. — Все остальные — они как будто по программе живут. А ты… ты как будто с Луны свалился. С тобой можно не притворяться. — Я думал, это я притворялся, когда строил из себя гопника, — усмехнулся я. — Хреновый из тебя гопник, если честно, — фыркнула она. — Зато человек ты… нормальный. Она помолчала, стряхивая пепел в щель между досками. — Я никому это место не показывала. Боялась, что разболтают и все сюда таскаться начнут. А ты… ты умеешь молчать. И ты видел меня в том дурацком платье, когда я чуть ли не ревела на пристани, и не стал смеяться. Я смотрел на неё, сидящую в полумраке заброшенного дома, с сигаретой в руке и бутылкой тёплой газировки у ног. Она казалась мне сейчас такой близкой и понятной, словно я знал её тысячу лет. Все эти её маски, колючки, грубость — всё это было лишь защитой, которую она выстроила вокруг своего маленького, хрупкого мира. И сейчас она впустила меня внутрь. — Ценю, — ответил я, делая ещё глоток «Байкала». Газировка была противно тёплой, но сейчас казалась вкуснее любого шампанского. — И обещаю хранить тайну. Даже под пытками Ольги не сдам координаты. Алиса слабо улыбнулась, выпуская струйку дыма в потолок. — Знаешь, — задумчиво протянула она, глядя, как пылинки кружатся в солнечном луче. — Иногда мне кажется, что я здесь застряла. Не в лагере, а… в этом образе. Все ждут, что Двачевская сейчас что-то сломает, кому-то нахамит или устроит подлянку. И если я вдруг веду себя нормально, все сразу напрягаются. Думают: «Ага, затишье перед бурей». Она повернула голову ко мне. В её глазах была усталость, которую она обычно прятала за агрессией. — Это утомляет, Артём. Быть вечным пугалом. А Семён… — она криво усмехнулась. — Я думала, может, с ним получится стать другой. Обычной. Хорошей девочкой в платье. Но, видимо, горбатого могила исправит. — Перестань, — я накрыл её руку своей. Ладонь у неё была холодной, несмотря на духоту. — Ты не горбатая. И не пугало. Ты просто… сложная. Как аккорд с баррэ на двенадцатом ладу. Не у всех пальцы гнутся так, чтобы его взять. Алиса фыркнула, но руку не отдёрнула. — Опять твои музыкальные метафоры. Ты хоть помнишь, что такое баррэ? — Руки помнят, — я пожал плечами. Повисла тишина. Мы сидели плечом к плечу в полуразрушенном доме, спрятанном в глубине леса, и чувствовали себя последними людьми на Земле. — Артём, — вдруг спросила она, глядя куда-то в угол комнаты. — А что, если ты вспомнишь? — Вспомню что? — Ну… всё. Кто ты, откуда. Вдруг там, в твоём Мурманске или где ты там живёшь, у тебя есть… ну, не знаю. Жизнь. Друзья. Девушка. Последнее слово она произнесла с нарочитым безразличием, но я почувствовал, как напряглись её пальцы под моей ладонью. Вопрос ударил под дых. Я гнал от себя эти мысли всю неделю. Амнезия была удобным щитом. Я был просто Артёмом, здесь и сейчас. А мысли о том, что где-то есть «другой» я, с обязательствами и прошлым, пугали. — Не знаю, — честно ответил я. — Может, и есть. Но сейчас это кажется таким далёким… Как сон. — А если вспомнишь? — настойчиво повторила Алиса. Она повернулась ко мне всем телом, заглядывая в глаза. — Если вспомнишь, что тебя там ждёт какая-нибудь… Маша или Катя? Ты уедешь и забудешь всё это? Лагерь, наши танцы, этот старый дом? Меня? В её голосе звучал страх. Страх быть снова брошенной, стать просто эпизодом в чьей-то летней истории. Я смотрел на неё — на рыжую чёлку, падающую на глаза, на обкусанные губы, на крошечную родинку на шее — и понимал, что никакой «Кати» там быть не может. Потому что если бы она была, моё сердце не билось бы так бешено сейчас. — Я не забуду, Алиса, — твёрдо сказал я. — Даже если память вернётся, я не смогу это стереть. Такое не забывается. Ты — не забываешься. Алиса судорожно вздохнула. Она подалась вперёд, словно хотела что-то сделать или сказать, но в последний момент остановилась. Вместо этого она просто положила голову мне на плечо, пряча лицо. — Дурак ты, — пробурчала она. — Но… спасибо. Я осторожно обнял её одной рукой, прижимая к себе. Мы сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая старые стены в багровые тона. Бутылка «Байкала» давно опустела, сигарета догорела, а мы всё не могли заставить себя встать и вернуться в реальный мир, где нас ждали линейки, вожатые и чужие ожидания.

***

Солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в тревожные багровые тона, когда мы наконец решили выдвигаться обратно. Уходить из нашего убежища не хотелось. Тут, среди пыли и старых досок, мы создали свой маленький мир, где не было ни Семёна, ни Мику, ни Ольги Дмитриевны. Но желудок предательски напоминал, что бутылка тёплого «Байкала» — это не ужин, да и вечерняя проверка была не за горами. — Идём другой тропой, — скомандовала Алиса, — Тут есть срезка. — Ты уверена? — я с сомнением посмотрел на густые заросли папоротника, куда она указывала. — Не ной, Сусанин. Я тут каждую кочку знаю, — фыркнула она, уверенно шагая в чащу. Я двинулся следом. Лес здесь был гуще и мрачнее. Старые деревья сплетали ветви над головой, создавая почти полную темноту, лишь кое-где прорезанную закатными лучами. Под ногами хлюпала влажная земля, пахло грибницей и гнилой листвой. Алиса шла быстро, почти бежала, словно хотела поскорее выбраться на свет. Я едва поспевал за ней, стараясь не споткнуться о торчащие корни. — Алиса, подожди! Куда ты несёшься? — Быстрее пройдём — быстрее будем дома! — бросила она через плечо. — И вообще, не отста… Договорить она не успела. Всё произошло в доли секунды. Алиса наступила на кучу веток и прошлогодней листвы, которая казалась вполне надёжной землёй. Раздался противный, сухой треск ломающегося дерева, затем короткий, сдавленный вскрик, и рыжая макушка просто исчезла, словно провалившись сквозь землю. — Алиса! — заорал я, бросаясь вперёд. Я затормозил у самого края, едва удержав равновесие. Передо мной зиял чёрный провал. Это была не просто яма — земля обвалилась внутрь какого-то подземного хода, обнажив ржавую арматуру и бетонные плиты перекрытия. — Алиса! Ты жива?! — крикнул я в темноту, сердце колотилось где-то в горле. Секунда тишины показалась вечностью. Потом снизу донёсся глухой стон и шорох осыпающегося грунта. — Чёрт… — голос Алисы звучал слабо и испуганно. — Больно… — Что болит? Ты можешь встать? — Нога… Кажется, подвернула. И плечо ушибла. Артём, тут темно… и глубоко. Я лихорадочно огляделся. Ни верёвки, ни длинной палки поблизости не было. "Бежать в лагерь за помощью? Это минут двадцать туда и столько же обратно." "Оставить её одну в тёмной яме с возможными переломами? Исключено. Она там с ума сойдёт от страха, хоть и не признается." Я снова посмотрел вниз. Глубина была метра три, может, чуть больше. Дно терялось в мраке, но я различал очертания бетонного пола. Решение пришло мгновенно. Глупое, безрассудное, но единственно верное. — Отойди от центра! — крикнул я вниз. — К стене прижмись! — Что? Зачем? Ты что удумал, придурок?! Не смей… Я не стал слушать. Сев на край провала, я нащупал ногами выступ, оттолкнулся и прыгнул в неизвестность. Полёт был коротким. Я приземлился жестко, перекатившись через плечо, чтобы погасить инерцию, но всё равно чувствительно приложился бедром о бетон. В воздух поднялось облако пыли, забившее нос и горло. — Кха-кха… — я закашлялся, поднимаясь на колени. Темнота вокруг была густой и сырой. Пахло плесенью и ржавым железом. — Ты совсем больной?! — раздался голос Алисы совсем рядом. — Ты зачем прыгнул?! А если бы ноги переломал?! Кто бы нас тогда вытаскивал?! Я на ощупь потянулся в сторону голоса и наткнулся на её руку. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Её пальцы тут же судорожно вцепились в моё предплечье. — Я не мог оставить тебя одну в этой дыре, — ответил я, игнорируя боль в бедре. — Как ты? Где болит? Я достал из кармана зажигалку — спасибо Алисе, которая попросила подержать её у меня. Я чиркнул колёсиком. Слабый огонёк выхватил из темноты бледное лицо Алисы. На щеке у неё была грязная ссадина, в волосах запуталась паутина. Она сидела, вытянув одну ногу, и морщилась от боли. — Лодыжка, — прошипела она, когда я посветил на её ногу. Ботинок выглядел целым, но щиколотка уже начала опухать. — И гордость. Упасть в яму как последняя идиотка… — С гордостью потом разберёмся, — я погасил зажигалку, чтобы не жечь газ попусту, и мы снова погрузились во мрак, — Главное, что шея цела. Алиса помолчала, а потом тихо, с дрожью в голосе спросила: — Артём… А это что за место? Я снова чиркнул зажигалкой, поднимая её повыше. Мы находились в начале длинного бетонного коридора. Стены были увиты кабелями, с потолка свисали ржавые остатки ламп. Тот самый бункер, про который я рассказывал страшилку Мику, оказался реальностью. Я вспомнил дыру в земле, на которую наткнулся в первые дни своего блуждания по лагерю. — Похоже на технический тоннель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Наверное, коммуникации старого лагеря. — И куда он ведёт? — Обычно такие штуки ведут либо к котельной, либо к бомбоубежищу. В любом случае, — я посмотрел наверх, на квадрат темнеющего неба, который был недосягаемо высоко, — назад мы не вылезем. Стены гладкие, зацепиться не за что. — Значит, мы застряли? — в её голосе проскользнула паника. — Нет. Значит, мы идём вперёд, — я убрал зажигалку и взял Алису за руку. — Придётся поискать другой выход. Сможешь идти, если обопрёшься на меня? Алиса шмыгнула носом. — Смогу. Куда я денусь. Я помог ей подняться. Она охнула, наступив на больную ногу, и всем весом навалилась на меня. Я крепко обнял её за талию, чувствуя, как она дрожит. — Не бойся, Рыжая, — шепнул я ей на ухо. — Мы отсюда выберемся. Ещё и внукам будешь рассказывать, как мы подземелья исследовали. — Если мы выберемся, я тебя убью за то, что ты прыгнул, — пробурчала она. И мы, хромая и поддерживая друг друга, шагнули в тёмное чрево подземелий. Мы продвигались вперёд мучительно медленно. Тоннель казался бесконечным, вытягиваясь в душную, сырую кишку, по которой гуляли сквозняки. Алисина зажигалка грелась в моих пальцах так, что казалось, будто они вот-вот расплавятся, поэтому я зажигал её лишь короткими вспышками, чтобы оценить путь на пару метров вперёд. Большую часть времени мы шли в полной темноте. Алиса висела на мне тяжёлым, горячим грузом. Она старалась не стонать, но каждый раз, когда её больная нога случайно касалась неровного пола, я чувствовал, как её тело судорожно напрягается, а ногти впиваются мне в бок через через ткань рубашки. — Как ты? — спросил я в сотый раз, когда мы остановились перевести дух. Мой голос прозвучал глухо, эхо тут же сожрало его, не дав распространиться. — Как балерина после встречи с асфальтоукладчиком, — прохрипела она. Юмор был её единственным щитом, но сейчас он звучал тонко и ломко. — Артём, у меня такое чувство, что мы идём прямиком в ад. Или в столовую к вчерашним макаронам, что в принципе одно и то же. — Не каркай. Это просто технический коридор. Он должен вывести на поверхность, я уверен. Там трубы идут, видишь? Я щёлкнул зажигалкой. Слабый огонёк выхватил из мрака ржавые трубы, тянущиеся вдоль стены, и куски отвалившейся штукатурки. И ещё — странные надписи на стенах. «ДМБ-86», «Лена + Коля», какие-то полустёртые лозунги. — Смотри, — я кивнул на надпись. — Люди тут были. Значит, выход есть. — Или они тут остались, — мрачно заметила Алиса. — Помнишь ту байку, которую ты Мику травил? Про пионера в бункере? — Заткнись, — беззлобно отозвался я. — Это была импровизация. — А сейчас это похоже на пророчество, идиот. Если я увижу тень без головы, я сначала умру от страха, а потом воскресну и убью тебя. Мы двинулись дальше. Зажигалка начала плеваться искрами — газ заканчивался. — Чёрт, — выругался я, когда огонёк погас окончательно. — Приехали. Темнота навалилась мгновенно, плотная, как вата. Я слышал только наше дыхание и капающую где-то воду. Алиса сжала мою руку так сильно, что стало больно. — Артём? — в её голосе зазвенела паника. — Спокойно. У нас есть спички. У тебя же были в кармане? — Да… сейчас… Я услышал шорох, звон коробка. Чиркнула спичка. Огонёк вспыхнул, осветив лицо Алисы — бледное, с огромными глазами, в которых плескался первобытный ужас. Она держала спичку дрожащими пальцами. — Надо найти место, чтобы присесть, — сказал я, оглядываясь. — Тебе нужно отдохнуть. Мы так далеко не уйдём, если ты свалишься. В паре метров впереди виднелось что-то вроде старого деревянного поддона или ящика. Мы доковыляли до него. Я помог Алисе сесть, стараясь не задеть её больную ногу. Она вытянула её, тихо зашипев сквозь зубы. — Дай посмотрю, — я присел перед ней на корточки. — Не надо, там ничего интересного, просто распухла… — Алиса, свет. Она зажгла вторую спичку, поднеся её ближе. Лодыжка действительно выглядела жутко — она распухла и посинела. Я легонько коснулся кожи вокруг припухлости. — Ай! — она дёрнулась. — Перелома вроде нет, — констатировал я, хотя я был такой же врач, как и балерина. — Но связки ты потянула знатно. Идти сможешь? Спичка догорела, обжигая ей пальцы. Она бросила её и тут же зажгла следующую. Мы не могли позволить себе остаться в темноте. — Смогу, — упрямо сказала она. — У меня нет выбора. Не оставаться же тут крыс кормить. — Алиса… Я поднял голову. В свете спички её лицо было совсем рядом. Она смотрела на меня сверху вниз, закусив губу от боли и страха. — Прости меня, — вдруг сказала она. — Это я виновата. Потащила тебя в эти дебри. Захотела тайны, романтики… Дура. — Прекрати, — я взял её свободную руку и сжал в своих ладонях. — Никто не виноват. Это приключение, помнишь? Внукам рассказывать будем. — Ты неисправим, — она слабо улыбнулась, и по её щеке скатилась слеза, оставляя грязный след. — Мы в сырой яме, у меня нога как у слона, а ты про внуков. — Ну, надо же мыслить позитивно. Зато мы одни. Никаких Семёнов, никаких Мику. Полная приватность. Алиса нервно хихикнула. Спичка снова погасла. — Зажги ещё, — попросил я. — Осталось три штуки, — её голос дрогнул в темноте. Это была плохая новость. Очень плохая. — Тогда не зажигай. Береги. Посидим так. Глаза привыкнут. Мы сидели в абсолютной тьме. Я пересел к ней на ящик, обняв за плечи. Она прижалась ко мне, дрожа от холода и сырости. — Артём? — Я здесь. — Мне страшно. Эти два слова, произнесённые шёпотом самой дерзкой девчонкой лагеря, ударили по мне сильнее, чем падение на бетон. — Я знаю, — я прижал её крепче, уткнувшись носом в её макушку, пахнущую пылью и тем самым яблочным шампунем. — Я с тобой. Я вытащу нас. Обещаю. — Просто говори со мной, — попросила она. — Неважно о чём. Просто чтобы я слышала твой голос. А то мне кажется, что темнота меня сейчас сожрёт. — Хорошо. О чём говорить? — Расскажи… расскажи про Мурманск. Или про то, что ты вспомнишь. Даже если это бред. Я закрыл глаза, хотя разницы не было никакой. — Я помню… снег. Много снега. И полярную ночь. Это когда темно, как здесь, только на небе северное сияние. Зелёное, фиолетовое… Оно переливается, как живое. И холодно, но не так промозгло, как тут, а сухо и морозно. Идёшь, и снег скрипит под ногами. Скрип-скрип. Алиса слушала моё дыхание. Её дрожь потихоньку утихала. — А ещё я помню… гитару. Старую, всю в наклейках. И чьи-то женские руки. Матери… Или, может, твои? Она хмыкнула в темноте. — В Мурманске? Вряд ли. Я там не была. — А может, мы встречались в прошлой жизни? И ты тоже была вредной рыжей девчонкой, которая заставляла меня таскать свой портфель? — Я бы заставила тебя таскать не портфель, а контрабас. Чтобы жизнь мёдом не казалась. — Жестокая женщина. Мы помолчали. Страх немного отступил, загнанный в угол теплом наших тел и тихим разговором. — Артём, — её голос стал совсем тихим, сонным. Усталость и стресс брали своё. — Если мы отсюда выберемся… я станцую с тобой ещё раз. Медляк. Нормальный. Без прыжков. — Ловлю на слове, — прошептал я. — Но сначала нам нужно найти выход. Где-то вдалеке, в глубине тоннеля, раздался странный звук. Не скрежет, не капанье воды, а что-то похожее на гул работающего механизма. Или вентилятора. Я напрягся. — Слышала? — Угу… — Алиса тоже подобралась. — Что это? — Это звук цивилизации, Рыжая. Там что-то работает. Значит, там есть электричество. Я помог ей встать. — Зажигай последнюю спичку, Алиса. Нам пора идти на звук. Спичка вспыхнула, осветив её решительное, перемазанное грязью лицо. В её глазах снова зажегся тот самый огонёк — не спичечный, а внутренний. — Веди, Сусанин. Только если это окажется логово дракона, я тебя ему скормлю первым. Мы снова двинулись в путь, ковыляя на свет далёкой, призрачной надежды.

***

Звук, который мы слышали, исходил из-за массивной, облупившейся гермодвери с ржавым штурвалом посередине. Из-под неё пробивалась тонкая, едва заметная полоска света. — Ну, была не была, — выдохнул я, наваливаясь на штурвал всем весом. Металл заскрежетал, сопротивляясь десятилетиям покоя, но затем с тяжёлым вздохом поддался. Дверь приоткрылась, выпустив наружу затхлый, но тёплый воздух и неяркий электрический свет. Мы ввалились внутрь, щурясь от внезапной яркости. Это было небольшое помещение, похожее на дежурную рубку: стены, обшитые деревянными панелями, гудящий трансформатор в углу, старый письменный стол и, о чудо, двухъярусная кровать у стены. Под потолком в проволочном абажуре тускло горела лампочка Ильича, мигая в такт гудению трансформатора. — Свет… — прошептала Алиса, сползая с моего плеча. — Настоящий свет… Я помог ей доковылять до кровати. Она рухнула на неё, откинув голову назад и прикрыв глаза. Её лицо было перемазано землёй и сажей, на щеке запеклась кровь от царапины, но сейчас, в безопасности, она казалась мне самой красивой девушкой на свете. — Сиди здесь, — скомандовал я. — Я осмотрюсь. Осматриваться особо было нечего, но удача, кажется, решила вернуть нам долг за падение в яму. На стене висел белый металлический шкафчик с красным крестом. Я рванул дверцу. Внутри, среди пожелтевших бинтов и ампул с неизвестным содержимым, лежала непочатая упаковка эластичного бинта и тюбик какой-то мази. Срок годности истёк, наверное, ещё при Брежневе, но выбирать не приходилось. — Бинго, — я вернулся к дивану, прихватив находки и бутылку с водой, которую нашёл на столе. Вода была старая, пить я бы не рискнул, но промыть раны сгодится. Я опустился на колени перед Алисой. Она открыла глаза и посмотрела на меня с усталой благодарностью. — Будешь играть в доктора? — слабо усмехнулась она. — Буду спасать твою танцевальную карьеру, — в тон ей ответил я. — Давай ногу. Алиса зашипела, когда я стягивал обувь, но не отдернула ногу. Затем я снял носок. Лодыжка выглядела скверно: она сильно опухла и налилась нездоровой синевой. — Выглядит так себе, — честно сказал я. — Болит ещё хуже, — призналась она шёпотом. Я смочил край своей рубашки водой и аккуратно протёр её кожу, смывая грязь. Мои движения были медленными и осторожными. Я чувствовал, как Алиса напряжена, ожидая боли, но старался касаться её как можно нежнее. — Сейчас будет немного холодно, — предупредил я, выдавливая мазь на пальцы. Я начал втирать мазь круговыми движениями. Алиса судорожно вздохнула, её пальцы впились в матрас. — Терпи, Рыжая. Чуть-чуть осталось. Я массировал её ступню и лодыжку, чувствуя под пальцами каждую косточку, каждую напряжённую жилку. Постепенно её дыхание выровнялось. Она расслабилась, откинувшись на спинку дивана и наблюдая за моими руками. В этом моменте была какая-то запредельная интимность. Мы были одни, под землёй, отрезанные от всего мира. Я стоял перед ней на коленях, касаясь её обнажённой кожи, и это было куда более волнительно, чем любой поцелуй. Закончив с мазью, я начал накладывать повязку. Алиса молчала, не сводя с меня глаз. В этом тусклом свете её взгляд казался глубоким и тёмным, как та река, у которой мы сидели вчера. — Готово, — я закрепил конец бинта, проверив, не слишком ли туго. — Жить будешь. Танцевать, правда, пока рановато, но ходить сможешь. Наверное. Алиса пошевелила пальцами забинтованной ноги, изучая мою работу с видом придирчивого прораба. — Неплохо для музыканта, — вынесла она вердикт, но в голосе не было привычной иронии. — Где ты научился так бинтовать? — Может, я был полевым врачом? — шутливо предположил я, поднимаясь с колен и садясь рядом с ней на диван. Старые пружины жалобно скрипнули, и нас качнуло друг к другу. — Или ветеринаром. Лечил лапы тиграм. — Тиграм, значит? — она слабо улыбнулась, откидывая голову на спинку дивана и поворачивая лицо ко мне. — Ну, характер у меня, может, и тигриный, но сейчас я чувствую себя скорее побитой кошкой. Я посмотрел на неё. В свете тусклой лампочки ссадина на её щеке казалась тёмным росчерком на бледной коже. Грязь размазалась по виску, переплетаясь с выбившимися рыжими прядями. — Ты не кошка, Алиса. Ты… — я запнулся, снова смачивая край рубашки остатками воды. — Дай-ка я лицо вытру. А то выглядишь как шахтёр после смены. Она хотела было отмахнуться, привычно буркнуть «само отвалится», но перехватила мой взгляд и замерла. В этот раз она не стала спорить. Просто чуть подалась вперёд, подставляя лицо, словно доверяла мне нечто большее, чем просто гигиену. Я осторожно коснулся влажной тканью её виска, стирая пыль и копоть. Мои движения были медленными, почти невесомыми. Я вёл рукой вниз, по скуле, огибая ссадину, к подбородку. Алиса прикрыла глаза. Её дыхание стало чуть глубже, прерывистее. В этой тишине, нарушаемой лишь гудением трансформатора, мир сузился до размеров старой двухярусной кровати. Не было ни сырого подземелья, ни боли в ногах, ни амнезии. Была только теплота её кожи под моими пальцами и дрожание её ресниц. Я убрал руку с тканью, но не отстранился. Моя ладонь сама собой легла на её щёку, большим пальцем я невольно погладил уголок её губ. Алиса открыла глаза. В них плескалась такая бездонная, тоскливая нежность, что у меня перехватило дыхание. Она накрыла мою руку своей ладонью, прижимая её сильнее к щеке, словно ища опору. — Почему ты такой? — прошептала она едва слышно. — Какой? — Нормальный. Ты не пытаешься меня переделать. Не учишь жизни. Не боишься, когда я злюсь. И не бросаешь, когда я… такая. — Какая «такая»? — Слабая. Грязная. Сломанная. — Ты не сломанная, Рыжая. Ты просто устала тащить всё на себе. Она судорожно вздохнула, и её пальцы сжались на моем запястье. — Артём… мне кажется, я… Она не договорила. Слова застряли где-то в горле, испугавшись собственной весомости. Но они и не были нужны. Всё было понятно без слов — в том, как она льнула к моей руке, как смотрела на мои губы, как её сердце билось так гулко, что я, казалось, чувствовал его ритм своим собственным телом. Я медленно провёл рукой по её волосам, заправляя непослушную прядь за ухо. Она подалась навстречу этому движению, окончательно сокращая дистанцию. Её губы были сухими и обкусанными, но в этот момент они казались мне самым желанным на свете. Но я не поцеловал её. "Не сейчас..." Момент был слишком хрупким, слишком важным, чтобы торопить его или испортить неловкостью. Вместо этого я просто прижал её голову к своему плечу, обнимая здоровой рукой за талию. — Отдохни, — тихо сказал я ей в макушку. — Просто посидим немного. Нам нужны силы, чтобы выбраться. Алиса не сопротивлялась. Она обмякла в моих объятиях, устроившись поудобнее, и положила руку мне на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. — Только пять минут, — пробормотала она сонно, и я почувствовал, как напряжение покидает её тело. — А потом… потом пойдём искать выход. Но сейчас… просто побудь здесь. — Я никуда не уйду. Спустя время Алиса задремала. Напряжение и боль, наконец отступив, уступили место тяжёлой усталости. Её дыхание стало ровным, рука, лежавшая на моей груди, расслабилась и соскользнула. Я посидел неподвижно ещё пару минут, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Но любопытство — черта, которую даже амнезия не смогла стереть, — начало сверлить мозг. Мы находились в месте, которого на карте пионерлагеря быть не должно. Это не просто подвал для хранения картошки. Осторожно, по миллиметру, я переложил голову Алисы на подушку. Она что-то пробормотала во сне, нахмурилась, но не проснулась. Я встал и подошёл к письменному столу. Он был массивным, дубовым, покрытым слоем пыли, на котором виднелись чьи-то недавние следы пальцев. Я выдвинул центральный ящик. Пусто. Только сухая муха и скрепка. Ящик справа заел. Я дёрнул сильнее, дерево жалобно скрипнуло, и ящик поддался. Внутри лежала толстая картонная папка с завязками. На обложке не было ни названия, ни года — только выцветший фиолетовый штамп: «Проект: СОВЁНОК». И ниже, красным карандашом, приписка: «Архив текущего цикла». Сердце пропустило удар. В виске тут же привычно кольнуло, но я проигнорировал боль. Руки сами потянулись к папке. Я развязал тесёмки и открыл её. Первое, что бросилось в глаза — фотография. Черно-белая, прикреплённая скрепкой к анкете. С фотографии на меня смотрел… я. Только старше. Или уставшее? Под глазами мешки, взгляд тяжёлый, не пионерский. «Объект: А. Соколов. Статус: Активен. Фаза внедрения: Успешно. Примечание: Наблюдается устойчивое сопротивление мнемоническим блокам. Взаимодействие с объектом "Алиса" превышает допустимые параметры сценария…» Буквы начали расплываться. Голову сдавило так, словно на неё надели раскалённый обруч. В ушах нарастал тонкий, противный писк. Я перелистнул страницу. Схемы. Графики. Списки фамилий. «Сыроежкин», «Двачевская», «Персунов»… Напротив каждой фамилии стояли какие-то цифры и пометки: «Сброс памяти», «Повторный ввод», «Отклонение». "Что за хрень?" Я вновь попытался вчитаться в написанное. «Критическая ошибка: Объект выходит из-под контроля. Рекомендация: Принудительное завершение цикла». Боль стала невыносимой. Я схватился за край стола, чтобы не упасть. Папка дрожала в моих руках. Это были ответы. Здесь было написано, кто я, почему я ничего не помню и что это за чёртово место. Если я внимательно изучу эти бумаги, я смогу всё понять. Я смогу вспомнить. Я оглянулся на кровать. Взгляд упал на Алису. Она пошевелилась и тихо застонала во сне, схватившись за больную ногу. Затем я снова посмотрел на папку. Я посмотрел на фотографию «себя» — чужого, взрослого, с мёртвыми глазами. А потом снова перевёл взгляд на спящую Алису — живую, тёплую, с рыжими волосами, разметавшимися по старому дивану. Ту, которая смеялась со мной под дождём и танцевала рок-н-ролл. — Да пошло оно всё, — прохрипел я. Я с силой захлопнул папку. Звук удара эхом разнёсся по комнате. Боль в висках тут же отступила, словно кто-то выключил рубильник. Я швырнул проклятые документы обратно в ящик стола и с силой задвинул его ногой. Затем я медленно подошёл к кровати и осторожно тронул Алису за плечо. — Алиса, — позвал я тихо. — Пора. Она открыла глаза, мутные со сна. — Артём? Ты нашёл выход? — Нет, мы сейчас вместе найдём его. Но тебе придётся покататься на мне. Я помог ей сесть, а затем повернулся спиной. — Залезай. Обхвати меня за шею и держись крепче. Алиса, морщась от боли, забралась мне на спину. Её руки сомкнулись у меня на груди, горячее дыхание обожгло шею. Я подхватил её под колени, стараясь не задеть больную лодыжку, и выпрямился. Она была не пушинкой, но своей ноши, как говорится, не тянут. — Ты как там? — спросил я, направляясь к дальней двери, за которой, судя по сквозняку, был выход. — Нормально, — прошептала она мне в ухо. — Ты тёплый. — А ты тяжёлая, Двачевская. Меньше булок в столовой надо тырить. Она слабо стукнула меня кулаком по плечу, но я был уверен, что она улыбается. Я шагнул в темноту следующего коридора, оставив позади ответы на все вопросы вселенной, но унося на плечах единственное, что имело для меня значение. Выход нашёлся там, где его меньше всего ожидали увидеть — в конце длинного, уходящего вверх металлического колодца с ржавой лестницей. Подниматься по ней с Алисой на спине было невозможно, поэтому нам пришлось действовать слаженно: я подсаживал её на ступеньку выше, страховал собой, пока она подтягивалась на руках, щадя больную ногу. Это был изнурительный марафон. Мышцы горели, с лиц капал грязный пот, но видневшийся вверху квадрат звёздного неба придавал сил. Наконец, последний преградой перед свободой стал тяжёлый люк. Он подался неохотно, со скрежетом осыпая нас ржавчиной. Мы налегли сильнее, сдвинули крышку в сторону и оказались на поверхности. Свежий ночной воздух, напоенный ароматами сосен и остывающей земли, ударил в ноздри после затхлости подземелья. Я огляделся и не сдержал нервного смешка. Над нами возвышалась монументальная каменная задница. — Генда… — прошептала Алиса, тоже узнавая локацию. — Мы что, вылезли из-под памятника? — Выходит, что так. Всё это время подземелье было у всех на виду. Прямо на главной площади. Вокруг было тихо и пустынно. Все вечерние мероприятия давно закончились, лагерь спал. Только одинокие фонари освещали аллеи, да статуя горниста беззвучно трубила в никуда. Я помог Алисе сесть, отряхивая с неё пыль. — Как нога? — Дёргает, — призналась она, поморщившись. "Адреналин отпускает, начинается веселье." — Тогда карета подана, мадемуазель, — я снова повернулся к ней спиной, присаживаясь на корточки. — Залезай. Нам ещё до медпункта ковылять. — Артём, я тяжёлая… И ты устал. Может, я сама как-нибудь? Попрыгаю на одной? — Ага, через весь лагерь. Садись давай, пока я добрый. Она вздохнула, но спорить не стала. Её руки снова обвили мою шею, горячее тело прижалось к спине. Я крякнул, выпрямляясь, и поудобнее перехватил её под колени. Мы медленно двинулись через площадь. Шаги моих ботинок по асфальту казались оглушительно громкими в ночной тишине. — Знаешь, — тихо сказала Алиса мне на ухо. — Если бы кто-то мне утром сказал, что я закончу день, вылезая из-под каменного пионера с растянутой ногой и верхом на тебе… я бы рассмеялась ему в лицо. — А сейчас не смешно? — Сейчас… спокойно. Странно, да? У нас проблемы, нога болит, выглядим как черти, а мне спокойно. — Потому что самое страшное позади. Я шёл, чувствуя вес Алисы, но этот груз был мне в радость. Мысли о папке, оставленной в ящике стола, кольнули где-то на периферии сознания, но я отмахнулся от них. "Какая разница, кто я был там, в прошлой жизни? Важно то, кто я сейчас." А сейчас я был парнем, который несёт девушку, которая ему нравится.

***

Впереди показалось белое здание медпункта. В одном окне горел свет — Виола, видимо, была на месте. — Приехали, — выдохнул я, поднимаясь на крыльцо. — Готова сдаваться медицине? — С тобой — хоть на эшафот, — фыркнула она, но я почувствовал, как напряглось её тело. Я нажал ручку двери локтем и толкнул её ногой. — Есть кто живой? Принимайте раненых с поля боя! — крикнул я, вваливаясь в приёмную. За столом сидела Виолетта, что-то мешая в мензурке. Она подняла на нас взгляд своих разноцветных глаз, окинула нас с ног до головы — грязных, в паутине, с распухшей ногой Алисы и с совершенно безумными глазами. Вместо того чтобы задавать вопросы, охать или ругаться, она лишь невозмутимо отставила мензурку, поправила халат и указала ручкой на кушетку. — На танцполе поскользнулись или сразу с памятника прыгали? — Скорее второе, — ответил я, осторожно сгружая своё сокровище на белую простыню. Алиса охнула, когда больная нога коснулась поверхности. Виола подошла к ней, включила лампу поярче и начала осматривать лодыжку. — Жить будет. Растяжение сильное, но перелома нет. Бинтовку кто делал? — она бросила на меня быстрый взгляд. — Я. Что нашёл, тем и мотал. — Ну, для дилетанта неплохо. Даже кровообращение не передавил. Ладно, Ромео, иди пока… Воды попей, мне тут с дамой поговорить надо тет-а-тет. Алиса бросила на меня испуганный взгляд. — Всё хорошо, — я улыбнулся ей. — Я тут, за дверью. Никуда не сбегу. Я вышел в на улицу, облокотился на стену здания и сполз на пол. Адреналин окончательно улетучился, оставив после себя свинцовую тяжесть во всём теле. Но в голове было ясно. Мысли о той папке, которую я оставил в столе, всё ещё кружили на периферии сознания, как надоедливые мошки. "«Проект: Совёнок». «Взаимодействие с объектом Алиса…» Что это всё значит? Неужели моя амнезия — это не случайность, а часть какого-то эксперимента?" Я закрыл глаза и представил себе ту черно-белую фотографию. Моё лицо. Чужое, холодное. Дверь медпункта скрипнула, и я вздрогнул, открывая глаза. На пороге стояла Виолетта. — Ну что, рыцарь печального образа, — проговорила она, глядя на меня сверху вниз с легкой усмешкой. — Принимай обратно своё сокровище. — Что с ногой? — Сильное растяжение связок. Я наложила тугую повязку и вколола обезболивающее. Пару дней ей придётся поизображать хромую уточку, так что прыжки с памятника отменяются. Она протянула мне маленький пузырек с мазью и упаковку таблеток. — Это мазать два раза в день. Это — если будет сильно болеть. И смотри мне, — её голос вдруг стал серьёзным, а разноцветные глаза, казалось, просканировали меня насквозь. — Береги её. Алиса девочка крепкая, но у каждого металла есть предел прочности. — Я знаю, Виола. Спасибо. Я спрятал лекарства в карман и вошёл в кабинет. Алиса сидела на кушетке, свесив здоровую ногу. Больная теперь красовалась профессиональным медицинским бандажом. Она выглядела измотанной, её лицо побледнело, а под глазами залегли тени. Но, увидев меня, она попыталась улыбнуться — слабо, одними уголками губ. — Ну всё, меня починили, — сообщила она. — Виола сказала, что ампутация отменяется, но в футбол меня пока не возьмут. — Очень жаль, — я подошёл и встал к ней спиной. — А я уже надеялся, что мы соберём дворовую сборную. Залезай. — Опять? — она вздохнула, но спорить не стала. — Артём, у тебя спина не отвалится? — Отвалится — Виола пришьёт новую. Она мастерица. Алиса обхватила мою шею руками. Её прикосновения были осторожными, даже нежными. Я подхватил её под ноги и ощутил знакомую тяжесть. — Спасибо, Виолетта Цер… — начал я, оборачиваясь к врачу. — Идите уже, — махнула она рукой, снова углубившись в чтение какого-то журнала. Мы вышли в прохладу ночи. Путь до нашего домика занял больше времени, чем обычно. Я шёл медленно, стараясь ступать плавно, чтобы лишний раз не тревожить её ногу. Алиса молчала, положив голову мне на плечо. Её дыхание щекотало шею, и это было невероятно уютно. Лагерь спал глубоким сном, даже дежурные у ворот, наверное, уже видели десятый сон. Мы были одни в этом мире теней и лунного света. — Ты не жалеешь? — вдруг спросила она шёпотом прямо мне в ухо. — О чём? — Что ввязался во всё это. Таскаешь меня на горбу посреди ночи, вместо того чтобы спать. Весь этот день… он какой-то безумный. — Не жалею, — ответил я честно. — Это был лучший день за всю неделю. И за ту жизнь, которую я не помню, — наверное, тоже. Алиса ничего не ответила, лишь сильнее прижалась щекой к моему плечу.

***

Наконец мы добрались до крыльца нашего домика. Я толкнул дверь плечом, внося Алису в тёмную прохладу комнаты. Осторожно, словно хрустальную вазу, я опустил её на кровать. Алиса со стоном откинулась на подушку, вытянув больную ногу. — Фух… — выдохнула она. — Дома. Никогда не думала, что буду так рада этой жёсткой кровати. Я зажёг ночник — тусклый жёлтый свет озарил комнату, делая её похожей на уютную нору. Затем достал из кармана мазь и таблетки, положив их на её тумбочку. — Это тебе от Виолы. Утром разберёмся, что с этим делать. Пить хочешь? — Угу. Во рту пустыня Сахара. Я налил воды из графина в стакан и подал ей. Алиса приподнялась на локте, жадно выпила всё до дна и вернула стакан мне. Её пальцы коснулись моих, и я снова почувствовал этот лёгкий электрический разряд. — Тебе надо переодеться, — заметил я, кивнув на её грязные от земли юбку и рубашку. — Спать в этом будет неприятно. — Сил нет, — пробормотала она, закрывая глаза. — Если я сейчас встану, я упаду. — Ладно. Тогда… позволь мне. Она открыла один глаз и посмотрела на меня с ленивым интересом. — Начинаешь наглеть, музыкант? — Никакой наглости, — спокойно ответил я, хотя сердце пропустило удар. — Исключительно прагматизм. Ты же не хочешь проснуться в постели, полной песка и пыли из бункера? К тому же, я видел, как ты морщишься от любого движения. Алиса слабо вздохнула и уронила руки на покрывало. — Твоя взяла. Делай что хочешь. Только без глупостей. — Без глупостей, — пообещал я. Я подошёл к шкафу, стараясь не шуметь. На её полке царил творческий беспорядок, но я быстро выудил оттуда чистую, растянутую футболку, в которой она обычно спала. Вернувшись к кровати, я сел на край. Алиса смотрела на меня из-под полуприкрытых век. В её взгляде уже не было смущения — только безграничное доверие и усталость. — Руки вверх, — скомандовал я тихо. Она послушно подняла руки. Я ухватил край её грязной рубашки и осторожно потянул вверх. Ткань соскользнула, открыв бледную кожу, на которой тут и там виднелись синяки и ссадины — «трофеи» нашего падения. Я на секунду замер. В полумраке её тело казалось фарфоровым, хрупким. Тонкие ключицы, мерно вздымающаяся грудь, закрытая скромным хлопковым бельём. Она не попыталась прикрыться. — Много синяков? — спросила она тихо, не открывая глаз. — Хватает. Завтра будешь леопардом, — я быстро, чтобы не смущать её (и себя), натянул на неё чистую футболку. Снимать юбку с опухшей лодыжкой было лёгкой задачей, если опустить подробности о том, какой вид там открывался... Однако моё возбуждение было подавлено страхом запороть наши отношения с Алисой. Я сосредоточился и быстро сделал, что требуется. Я быстро накрыл Алису одеялом по самый подбородок, подоткнув края, как ребёнку. — Всё, — я вытер пот со лба. — Операция завершена. Боец готов ко сну. — Спасибо, — её голос звучал уже совсем сонно. — Ты… ты хороший, Артём. Хоть и дурак. — И я тебя люблю, — машинально отозвался я, собирая грязные вещи с пола. Фраза вырвалась сама собой, легко и буднично, как «доброе утро». Я даже не сразу осознал смысл сказанного, а когда осознал — замер спиной к ней, с комком её одежды в руках. Тишина за спиной стала осязаемой. "Чёрт. Поторопился? Испортил всё?" Но Алиса не возмутилась, не перевела всё в шутку и не послала меня к чёрту. — Я запомнила, — прошептала она едва слышно. Я выдохнул, чувствуя, как с плеч падает гора. Быстро переодевшись сам, просто стянув грязные вещи и оставшись в трусах (жара всё-таки), я погасил свет и лёг в свою кровать. В комнате снова стало темно. Только луна чертила серебряную полосу на полу между нами. — Артём? — М? — Мне холодно, — тихо произнесла она. — Я могу дать тебе своё одеяло. Будешь спать под двумя, как в термосе. — Не нужно мне твоё одеяло, — в её голосе проскользнуло раздражение, смешанное с чем-то жалобным. — Оно холодное. И кровать холодная. И вообще… мне всё ещё кажется, что я в той яме. Закрываю глаза — и темнота давит. Повисла пауза. Я слышал, как она возится, пытаясь устроиться поудобнее, но пружины скрипели, а дыхание оставалось прерывистым. — Иди ко мне, — наконец выдохнула она. Быстро, словно прыгая в ледяную воду. — Пожалуйста. Просто… полежи рядом. Пока я не усну. Я не стал спорить. Не стал шутить про «наглость» или «нарушение пионерской дистанции». Я откинул своё одеяло, встал и в два шага преодолел расстояние между нашими кроватями. Кровать Алисы была узкой, рассчитанной на одного, но нас это не смущало. — Двигайся, — шепнул я. Она послушно отодвинулась к стене, освобождая мне край. Я лёг рядом, стараясь действовать предельно осторожно, чтобы не задеть её больную ногу. Матрас прогнулся под нашим общим весом, и мы неизбежно скатились друг к другу. Я накрыл нас одеялом. Алиса тут же прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом мне в плечо. Её рука по-хозяйски легла мне на грудь, а здоровая нога переплелась с моей. Она дрожала — мелкой, остаточной дрожью пережитого стресса. — Осторожнее с лодыжкой, — прошептал я, одной рукой обнимая её за талию и прижимая к себе, а второй накрывая её ладонь на своей груди. — Плевать на лодыжку, — пробормотала она. — Так лучше. Намного. Мы лежали в тесноте, в темноте, переплетённые, как корни деревьев. Я чувствовал запах её волос, тепло её кожи через тонкую ткань футболки, ощущал, как её ресницы щекочут мне шею, когда она моргает. Это было странное чувство. Не пошлое, не страстное, а какое-то… фундаментальное. Словно так и должно было быть с самого начала. Словно этот домик строился специально для того, чтобы однажды ночью мы оказались здесь вдвоём на одной скрипучей кровати. — Ты только не привыкай, — буркнула она мне в ключицу, но в голосе не было никакой угрозы. — Это разовая акция. Гуманитарная помощь пострадавшим. — Конечно, — согласился я, поглаживая её по спине. — Исключительно в медицинских целях. Теплотерапия. Она хмыкнула, и её дыхание согрело мою кожу. — Артём… — Что? — А то, что ты сказал… Что ты меня… Это… правда? Сердце ухнуло куда-то в район пяток. Я замер рукой, которой гладил её спину. — Правда, — ответил я в темноту. Алиса молчала долго. Я слышал только, как бьётся её сердце — быстро-быстро, как у птички. Потом она приподняла голову, нашла в темноте мои губы и коротко, невесомо поцеловала меня в уголок рта. — Спи давай, — прошептала она, снова пряча лицо у меня на плече. — Завтра поговорим. Постепенно её дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным. Дрожь прошла. Алиса уснула, доверчиво прижимаясь ко мне, как к единственному якорю в этом безумном мире. А я лежал, глядя в потолок, где играли лунные тени, слушал стрекот сверчков за окном и чувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной. И даже затекшая рука казалась мне не неудобством, а высшей наградой.