День 8

Утро началось не с солнечного луча и не с пения птиц, а с осознания того, что моя левая рука ампутирована. По крайней мере, по ощущениям. Она онемела настолько, что я перестал чувствовать её существование от плеча до кончиков пальцев. Я открыл глаза. В комнате было светло. Солнечные зайчики плясали на пыльном полу. Я попытался пошевелиться и сдавленно простонал. Причиной "ампутации" была рыжая макушка, уютно устроившаяся у меня под мышкой. Алиса спала крепко, закинув на меня ногу и руку, фактически пригвоздив к матрасу. Часы на тумбочке показывали без пятнадцати восемь. — Алиса… — прохрипел я, пытаясь высвободить конечность из-под её шеи. — Алиса, подъём. У меня гангрена начинается. Рыжая завозилась, недовольно сморщила нос и что-то пробурчала, сильнее вжимаясь в меня лицом. Её дыхание обожгло кожу через футболку. — Ещё пять минут… — пробормотала она сонно. — Мам, мне ко второму уроку… — Я не мама, — я всё-таки ухитрился чуть сдвинуться. Кровь хлынула в пережатую руку с миллионом иголок. — Чёрт… Алиса распахнула глаза. Секунду она смотрела на мою грудь с полным непониманием, потом медленно подняла взгляд выше. Наши лица оказались в опасной близости. Воспоминания о вчерашней ночи, видимо, нахлынули на неё волной. Я увидел, как её зрачки расширились, а щёки залило густым румянцем. Она резко дёрнулась, пытаясь отодвинуться, но забыла про узкую кровать и больную ногу. — Ай! Блин! — она зашипела, схватившись за лодыжку, и снова упала на подушку. — Тише, тише, — я, морщась от покалывания в руке, приподнялся на локте. — Не делай резких движений. Ты вчера в бункер прыгала, забыла? Алиса тяжело дышала, глядя в потолок. — Ничего я не забыла, — буркнула она, но на меня старалась не смотреть. — Просто… непривычно просыпаться не одной. Тесно тут. — Зато тепло, — заметил я. Она скосила на меня глаза. Вся её утренняя колючесть боролась с очевидным фактом: мы только что провели ночь в обнимку, и ей это понравилось. — Рука как? — спросила она, кивнув на моё левое плечо. — Жить будет. Если ты перестанешь использовать меня как ортопедический матрас. Алиса фыркнула и наконец решилась посмотреть мне в глаза прямо. — Доброе утро, — тихо сказала она. — Доброе. Мы зависли. Момент был идеальным для поцелуя, но за окном внезапно взревел горн, возвещая о начале нового дня. Романтика разбилась о суровую лагерную реальность. — Чёрт, — выругалась Алиса, пытаясь сесть. — Ольга нас убьёт. — Сиди, — я мягко удержал её за плечо. — С больной ногой ты никуда не побежишь. Я схожу к Ольге, скажу, что ты… ну, скажем, «на больничном». Виола подтвердит. — А я буду сидеть тут, как принцесса в башне? — возмутилась она, но без особого энтузиазма. Нога явно болела. — Именно. Дай посмотрю. Я откинул одеяло. Лодыжка выглядела живописно: синяк налился фиолетовым цветом, отёк спал, но не до конца. — Красота, — констатировал я. — Где мазь? Я взял со столика тюбик, выданный Виолой. — Может, я сама? — Алиса потянулась за лекарством, смущаясь. — Сиди уж, самостоятельная. Я выдавил холодный гель на ладонь и начал осторожно втирать его в повреждённую кожу. Алиса закусила губу, наблюдая за моими действиями. Теперь, при свете дня, эта процедура казалась ещё более интимной, чем в тёмном бункере. — Знаешь, Артём, — вдруг сказала она, глядя на мои руки. — Если бы мне кто сказал неделю назад, что я позволю кому-то трогать мои ноги и спать в моей кровати… я бы ему в глаз дала. — А сейчас? — А сейчас… — она помолчала, подбирая слова. — А сейчас мне не хочется никого бить. И это пугает. Я теряю хватку. — Ты не теряешь хватку, — я закончил процедуру и вытер руки салфеткой. — Ты просто учишься доверять. Это разные вещи. — Умный больно, — она легонько пнула меня здоровой ногой в бедро. — Всё, иди. А то Ольга решит, что мы снова сбежали, и объявит план «Перехват». Я встал, быстро натягивая шорты и рубашку. — Я принесу тебе завтрак. Я уже взялся за ручку двери, когда она окликнула меня: — Артём! Я обернулся. Алиса смотрела на меня так, словно я мог исчезнуть в любой момент. — Ты… возвращайся быстрее. — Я мигом. Я вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Мир вокруг казался удивительно чётким и красочным.

***

До столовой я добрался без приключений, хотя каждый встречный пионер считал своим долгом окинуть меня оценивающим взглядом. Я зашёл в столовую. Очередь была небольшой. Ольга Дмитриевна стояла у раздачи, контролируя процесс поглощения пищи, как строгий надзиратель. Заметив меня одного, она нахмурилась. — Соколов. А где твоя рыжая тень? — Двачевская травмирована при исполнении… э-э… общественных работ, — отрапортовал я, стараясь не выдать истинную причину травмы. — Виолетта прописала ей постельный режим. Ольга прищурилась, сканируя меня на предмет лжи, но, видимо, мой вид был достаточно честным. — Знаю. Виола мне доложила утром. Сказала, что вы, два акробата, вчера к ней ввалились посреди ночи. Она вздохнула и покачала головой, но в её глазах не было злости. — Ладно. Бери два подноса. Отнеси ей завтрак. Но смотри у меня, Соколов. Если узнаю, что вы постельный режим нарушаете… — Ни в коем случае, Ольга Дмитриевна. Только булки, кефир и никакого рок-н-ролла. — Иди уже, — махнула она рукой. — И… проследи, чтобы она всё съела. Ей силы нужны. Я набрал еды на двоих. Каша, бутерброды с сыром, чай. Я даже ухитрился выпросить у поварихи лишний кусок масла для «больной». Подумав, я вдогонку прихватил со стола раздачи пару яблок. Путь назад к домику я проделал едва ли не бегом, стараясь не расплескать чай. Меня гнало вперёд странное, нетерпеливое чувство. Мне хотелось увидеть её. Просто убедиться, что она там, что она ждёт.

***

Я толкнул дверь ногой. — Доставка на дом! — объявил я с порога. Алиса сидела на кровати, обложившись подушками. Она успела причесаться, хоть и небрежно, заплести волосы в хвосты и теперь с откровенной скукой листала какую-то старую книгу. Увидев меня с подносами, она оживилась, и книга полетела в сторону. — Ну наконец-то! Я уже думала, ты решил сбежать в Мурманск. — Не дождёшься, — я поставил поднос ей на колени и сел рядом, на свою кровать. — Я принёс добычу. И благословение от Ольги. Алиса скептически осмотрела тарелку с кашей. — Манка? Серьёзно? Ты хочешь моей смерти? — Ешь. Это полезно для связок. И для совести. — Зануда, — она зачерпнула ложку, поморщилась, но проглотила. — Кого-нибудь видел? — Видел, — я откусил кусок от своего бутерброда. — Нашу сладкую парочку. Семён и Мику. Алиса замерла с ложкой у рта. — И как они? Не поубивали друг друга? — Наоборот. Сидели на лавочке на площади. Выглядели… довольными. Алиса медленно опустила ложку в тарелку. На её лице промелькнула тень — не ревности, а скорее задумчивости. — Значит, у них всё получилось, — тихо сказала она. — Без бальных платьев и фальшивых улыбок. — Выходит, что так. Она хмыкнула и, отложив ложку, взяла с подноса яблоко. — Ну и слава богу. Гора с плеч. Честно говоря, я уже начала переживать, что испортила парню смену своими истериками. Она с хрустом вгрызлась в яблоко, явно ставя точку в истории с Семёном. — А у нас? — спросил я, глядя на неё поверх кружки с чаем. — А что у нас? — Алиса приподняла бровь, жуя. — У нас лазарет на дому и манная каша. Романтика высшего уровня. — Тебе не нравится? — Мне… — она замялась, глядя в окно, где шумела листва. — Мне спокойно, Артём. И это странно. Я привыкла, что всё время нужно куда-то бежать, что-то доказывать, с кем-то драться. А сейчас я сижу здесь, с больной ногой, ем это дурацкое яблоко, и мне не хочется никуда бежать. Мы закончили завтрак в уютном молчании. Я убрал подносы на тумбочку и взял в руки гитару, которая сиротливо стояла в углу со вчерашнего дня. — Сыграешь? — спросила Алиса, устраиваясь поудобнее на подушках. — Что-нибудь лирическое? — я проверил строй. — Давай. Усыпи бдительность моего внутреннего цербера. Я перебрал струны. Мелодия родилась сама собой — простая, немного грустная, но тёплая. Это не было виртуозным исполнением, как для Мику. Это был разговор. Пальцы скользили по грифу, извлекая звуки, которые заполняли комнату, смешиваясь с солнечным светом. Алиса слушала, прикрыв глаза. Её лицо разгладилось, исчезла привычная складка между бровей. Она казалась сейчас такой юной и безмятежной. Я играл и смотрел на неё. На её красивые волосы, на длинные ресницы, на губы, которые вчера шептали мне «спасибо» в темноте бункера. Внезапно она открыла глаза и встретилась с моим взглядом. Я не прекратил играть, лишь чуть сбавил темп. — Знаешь, — тихо сказала она, не прерывая музыки. — Я ведь не сказала тебе тогда, в старом лагере. — О чём? — О том, что мне не всё равно, вспомнишь ты или нет. Мои пальцы замерли на струнах. Последний аккорд повис в воздухе недосказанным вопросом. — Мне не всё равно, — повторила она, глядя на свои руки, теребящие край одеяла. — Я боюсь, Артём. Боюсь, что ты вспомнишь какую-то другую жизнь, где нет этого лагеря и нет… меня. И та жизнь окажется важнее, чем эта неделя. Я отложил гитару и пересел к ней на кровать, игнорируя скрип пружин. — Алиса, посмотри на меня. Она неохотно подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она из гордости не позволяла себе пролить. — Я не знаю, что там, в той жизни, — твёрдо сказал я, взяв её за руку. — Но я точно знаю одно: ни в одной из своих жизней я не чувствовал того, что чувствую сейчас. — И что ты чувствуешь? — её голос дрогнул. — Что я дома. Алиса судорожно вздохнула. Она высвободила руку и, подавшись вперёд, крепко обняла меня за шею, уткнувшись лицом в ключицу. — Дурак, — прошептала она мокро и горячо. — Какой же ты дурак… Я обнял её в ответ, гладя по спине. Мы сидели так долго, пока за окном шумел лагерь, живя своей обычной жизнью. А в 23-м домике время остановилось, давая нам возможность просто быть рядом, без масок и притворства. — Артём? — глухо позвала она через некоторое время. — М? — Не уходи сегодня никуда. Ну, кроме обеда и ужина. Посиди со мной. Почитай мне что-нибудь. Или просто поиграй ещё. — Я никуда не собирался, Рыжая. У меня сегодня выходной. От всего мира, кроме тебя. Она подняла голову и слабо улыбнулась — улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. — Тогда читай. Вон ту книжку, которую я утром кинула. Там про пиратов. Люблю про пиратов. Я потянулся за книгой. — «Остров сокровищ»? Серьёзно? — А что? Романтика, море, приключения. Читай давай, Сильвер. И я начал читать. Вслух, с выражением, пока Алиса, устроив голову у меня на коленях, слушала, иногда вставляя ехидные комментарии про глупость героев. И это был самый мирный и счастливый день в моей новой жизни.

***

Солнце медленно скатывалось за горизонт, заливая комнату густым медовым светом. Я закрыл книгу на главе, где Джим Хокинс оказывается в бочке с яблоками. — На самом интересном месте, — проворчала Алиса, но глаза её уже слипались. День в четырёх стенах, как ни странно, выматывал не меньше, чем беготня по лагерю. — Продолжение следует, — я отложил книгу на тумбочку. — Темнеет уже. Глаза сломаем. В комнате повисла тишина, но не та, неловкая, что бывает между малознакомыми людьми, а уютная, почти домашняя. Алиса завозилась, пытаясь сменить позу. Её лицо исказилось от боли. — Чёрт… Затекла вся, — пожаловалась она. — Помоги сесть повыше. Я подвинулся, подбил ей подушки за спиной. Мои руки привычно легли ей на плечи, помогая устроиться. Она не отстранилась, наоборот, расслабилась под моими прикосновениями. Мой взгляд упал на гитару, стоящую у стены. Ту самую, бобровскую, которую она мне дала. — Алис, — спросил я вдруг. — А почему она у тебя была? — Кто? — Гитара. Ты же говорила, что не играешь. Но инструмент с собой привезла. Алиса отвела взгляд, уставившись на свои руки, лежащие поверх одеяла. Её пальцы нервно теребили край футболки. — Я не говорила, что не играю, — тихо произнесла она. — Я сказала: «Дай сюда, если не нравится». — Так ты умеешь? Она помолчала, покусывая губу. — Умела. Раньше. Пыталась собрать группу в школе. Думала, будем играть панк-рок, порвём всех, станем звёздами… — она горько усмехнулась. — Но выяснилось, что одного желания мало. Девчонки разбежались кто куда — кому учёба, кому мальчики. А я осталась одна с этой деревяшкой. — Сыграй мне. Алиса резко вскинула голову. — Нет. Я сто лет её в руки не брала. Пальцы деревянные, мозолей нет. Опозорюсь только. — После того как я тащил тебя на спине через половину лагеря, а ты видела меня в одних трусах, понятие «позор» между нами аннулировано, — мягко настоял я. — Пожалуйста. Для меня. Она колебалась. Я видел, как в ней борются страх показаться несовершенной и желание поделиться чем-то сокровенным. Наконец, она вздохнула. — Ладно. Но если засмеёшься — ударю здоровой ногой. Я протянул ей гитару. Алиса взяла её неуверенно, словно забытый артефакт из прошлой жизни. Она погладила гриф, проверила колки. Её поза изменилась: исчезла расслабленность, спина выпрямилась, лицо стало сосредоточенным. Она взяла первый аккорд. Звук был немного грязным — струны недожаты, — но Алиса быстро поправилась. Она не стала играть что-то сложное или быстрое. Это был простой перебор, несколько грустных, минорных аккордов, перетекающих друг в друга. Я сидел рядом, боясь пошевелиться. Алиса играла, глядя на свои пальцы. Её рыжие волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Она играла не как я — технично и правильно. Она играла… зло. С надрывом. Она била по струнам чуть сильнее, чем нужно, вымещая в музыке всё то, что не могла сказать словами: одиночество, страх быть ненужной, обиду на весь мир. Вдруг она начала напевать. Тихо, почти шёпотом, себе под нос. Я не знал этой песни, да и слов толком не разбирал, но мелодия царапала душу. Струна звякнула и фальшиво затихла. Алиса резко накрыла струны ладонью, обрывая звук. — Всё, — глухо сказала она, не поднимая головы. — Я же говорила — разучилась. Лажа полная. Я осторожно забрал у неё гитару и поставил её обратно к стене. Потом взял её ладони в свои. Кончики её пальцев были красными от непривычного нажатия на струны. — Это было не лажа, Алиса. — Это было криво, — упрямо возразила она. — В роке главное не чистота, а энергия. А у тебя её столько, что можно электростанцию питать. Ты зря бросила. Она наконец посмотрела на меня. В полумраке комнаты её глаза блестели. — Может, и зря, — прошептала она. — Просто… одной играть скучно. Смысла нет. — А теперь ты не одна, — я поднёс её ладонь к своим губам и коснулся костяшек пальцев. — Хочешь, научу тебя тому риффу, который мы вчера слышали на пластинке? — Хочу, — выдохнула она. Мы сидели в сгущающихся сумерках. Граница между нами стёрлась окончательно. Не было больше "соседей по домику", "напарников по несчастью". Были просто Мы. — Артём… — её голос упал до шёпота. Она подалась ко мне, и я почувствовал её дыхание на своих губах. — Ты ведь не уйдёшь сегодня спать на свою кровать? Вопрос повис в воздухе, полный надежды и страха отвержения. — Даже если бы хотел — не смог бы, — ответил я, глядя в её глаза, в которых отражались последние лучи заката. — Меня к тебе примагнитило, Рыжая. Намертво. Я наклонился и поцеловал её. Не так, как в моих фантазиях — страстно и кинематографично, а осторожно, бережно, почти невесомо. Алиса замерла на секунду, а потом ответила на поцелуй, неумело, но искренне, обхватив меня руками за шею и притянув ближе. В этом поцелуе был вкус яблок, которые мы ели на ужин, привкус её сигарет, и бесконечная нежность, которую она так долго прятала за колючками. Когда мы отстранились, Алиса спрятала лицо у меня на груди. — Только не зазнавайся, — пробурчала она куда-то мне в ключицу, — Это всё ещё гуманитарная помощь. — Разумеется, — согласился я, обнимая её и откидываясь на подушки. — Исключительно терапия.