День 9

Ночь прошла без сновидений. Глубокий, тягучий сон, который бывает только в детстве или после того, как камень падает с души. Проснулся я не от холода и не от света, а от странного ощущения пустоты рядом. Я открыл глаза и инстинктивно пошарил рукой по соседней подушке. Пусто. Сон мгновенно слетел. Я резко сел на кровати, готовый к тому, что вчерашняя идиллия мне приснилась, а Алиса исчезла, растворилась в утреннем тумане. Но она была здесь. Алиса стояла у окна, опираясь на подоконник, спиной ко мне. Она была всё в той же растянутой футболке, которая доходила ей до середины бедра, а больную ногу старалась не нагружать, перенеся вес на здоровую. Она курила в открытую форточку, выпуская дым наружу. — Не спится? — хрипло спросил я. Она вздрогнула, но оборачиваться не стала. Лишь плечи немного напряглись. — Прости, разбудила? — её голос звучал глухо. — Нога ноет. Лежать больно, решила постоять. Я встал с кровати и подошёл к ней сзади. Пол был прохладным, но воздух в комнате уже начал нагреваться, обещая очередной жаркий день. Я обнял её за талию, прижимаясь к спине, и уткнулся лбом в рыжую макушку. Она пахла табаком и солнцем. — Сильно болит? — спросил я. — Терпимо. Просто… тянет, — она откинула голову мне на плечо, и я почувствовал, как она расслабляется в моих руках. — Артём, а какой сегодня день? — Девятый, кажется. Если я не сбился со счёта в своём календаре безумия. — Девятый, — повторила она задумчиво. — Значит, половина смены уже позади. Даже больше. Она сделала последнюю затяжку и выкинула окурок в окно. — И скоро всё это закончится. Автобус, ворота, город… и всё по новой. Я развернул её к себе лицом. В утреннем свете она выглядела грустной. Под глазами залегли лёгкие тени, уголки губ были опущены. — Эй, — я коснулся её подбородка, заставляя посмотреть мне в глаза. — Ты чего раньше времени хоронишь момент? Мы ещё здесь. У нас есть сегодня, завтра, и послезавтра. И целая вечность до автобуса. — Ты не понимаешь, — она слабо покачала головой, но не отстранилась. — В лагере время идёт иначе. А потом бац — и ты стоишь на площади с чемоданом, а вокруг никого. Все разбегаются. А мы? — А мы уедем вместе. Ну, или я похищу тебя и увезу в Мурманск смотреть на северное сияние. Алиса слабо улыбнулась. — Дурак. Кому я там нужна со своими закидонами. — Мне. Я наклонился и поцеловал её. Медленно, тягуче, смакуя привкус табака на её губах. Она ответила сразу, обвив руками мою шею, и мы застыли так у открытого окна, под щебет птиц и шёпот листвы. Поцелуй прервал предательский звук — громкое урчание моего живота. Алиса отстранилась и рассмеялась. Настоящим, звонким смехом, прогоняющим утреннюю хандру. — Твой желудок — самый честный орган в этом организме, — заявила она, — Он не даст нам умереть от романтики. Иди за добычей, охотник. Я голодная, как волк. — Я думал, ты тигр. Или леопард. — Сейчас я голодный волк с больной лапой. Тащи мамонта. И булку с маком. Я быстро оделся, на ходу натягивая шорты и рубашку. — Ты тут будь паинькой. Не прыгай, не бегай, в окна не вылезай. — Да куда я денусь, — фыркнула она, усаживаясь обратно на кровать и вытягивая повреждённую ногу. — Я теперь твой пленник. Я вышел из домика в солнечное утро, и мне казалось, что я иду не по асфальту, а лечу над ним. Лагерь просыпался, пионеры тянулись в умывальники, а у меня было чувство, что я знаю какую-то тайну, недоступную остальным. Пока я стоял в очереди в столовой (снова манка, чёрт бы её побрал), я встретил Славяну. Она выглядела безукоризненно, как и всегда. — Привет, Артём! — поздоровалась она. — А где Алиса? Опять прогуливает? — Заболела немного, — ответил я, стараясь выглядеть естественно. — Нога. — Ох, бедняжка! — в глазах Слави появилось искреннее сочувствие. — Это после танцев, да? Вы не дискотеке так зажигали… Я даже завидовала немного. — Завидовала? — удивился я. — Мне казалось, вы с Ольгой собирали дрова для костра инквизиции. Славя рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Нет, что ты! Это было… свежо. Обычно всё по расписанию, по правилам. А вы как будто взорвали что-то. Ольга Дмитриевна, конечно, ворчала, но я видела, что она улыбалась. — Правда? — Ага. Алиса вообще изменилась. Раньше ходила туча-тучей, а с тобой… она светится. Ты уж не обижай её, Артём. Она кажется сильной, но внутри очень ранимая. — Я знаю, Славя. Я знаю. Я взял два подноса с завтраком (на этот раз удалось урвать не только булку с маком, но и пару вареных яиц) и направился к выходу. *** Вернувшись в домик, я застал Алису за музицированием. Она сидела на кровати с гитарой, пытаясь подобрать на слух риф из той песни AC/DC, под которую мы танцевали. Получалось сбивчиво, но узнаваемо. — Неплохо для самоучки, — заметил я, ставя подносы на тумбочку. Алиса вздрогнула и отложила гитару, слегка покраснев. — Просто руки разминала. Надо же чем-то заняться в заточении. — Ну, теперь у тебя есть занятие получше. Еда. Мы завтракали, сидя на моей кровати лицом к лицу. Окно было открыто настежь, и летний ветерок гулял по комнате, развевая занавески. — А что мы будем делать сегодня? — спросила Алиса, доедая булку и слизывая мак с пальцев. Это движение было настолько простым и одновременно притягательным, что я едва не поперхнулся чаем. — У нас режим, — напомнил я. — Нога должна зажить. Виола сказала: покой. — Ску-у-учно, — протянула она. — Я же помру от скуки. — Я тебя развлеку. — Как? Опять читать будешь? Или байки травить? — У меня есть идея получше, — я загадочно улыбнулся. — Я попробую вспомнить для тебя свою песню. Ту, которую, кажется, я написал. Или просто знал… Там, до лагеря. Алиса заинтересованно подалась вперёд, её глаза загорелись. — Свою? Правда? — Надеюсь. Мелодия вертится в голове с первого дня. Может, если сыграю, что-то прояснится. Я взял гитару. Это было рискованно — погружаться в воспоминания, которые приносили боль. Но глядя на Алису, я чувствовал, что сейчас самое время. В конце концов, теперь у меня был рыжий якорь с перебинтованной ногой, который не даст мне утонуть в прошлом. Я устроил гитару на колене поудобнее, провёл большим пальцем по струнам, проверяя строй. Глухой, немного деревянный звук «бобровки» отозвался в тишине комнаты. — Ну давай, маэстро, — Алиса подобрала ноги под себя и уставилась на гриф, словно ожидала фокуса с исчезновением кролика. — Удиви меня. Я закрыл глаза. В голове, где-то на задворках сознания, пульсировал ритм. Не чужой, не услышанный по радио, а мой собственный. Тот, который я, кажется, сочинял в другой жизни — холодной, одинокой и бессмысленной. Пальцы сами нашли нужный лад. В виске тут же привычно стрельнуло, как предупредительный выстрел в воздух: «Не лезь, будет больно». Но я стиснул зубы и взял первый аккорд. Боль накатила горячей волной, пытаясь заставить бросить инструмент, заставить забыть. Но в этот раз я не отступил. Я представил лицо Алисы — то, какое оно сейчас, без масок и притворства. И боль отступила, превратившись в фоновый шум. Мелодия полилась медленно, неуверенно, словно я вспоминал забытый язык. Это был не весёлый рок-н-ролл и не дворовый бой. Это было что-то тягучее, минорное, сплетённое из переборов и пауз. Слов я не помнил. Или их вообще не было? Только образы: пустая квартира, снег за окном, монитор компьютера и бесконечное ожидание чего-то, что придаст смысл существованию. Я играл, и с каждым тактом уверенность возвращалась. Мозоли на подушечках пальцев горели, но это была приятная боль. Я вкладывал в струны всё то одиночество, которое терзало меня там, в забытом прошлом, и которое начало исчезать здесь, рядом с этой рыжей девчонкой. Когда я открыл глаза, то увидел, что Алиса не просто слушает. Она замерла, слегка приоткрыв рот, и смотрела не на гитару, а мне в лицо. В её глазах не было ни капли насмешки. Там было отражение той самой тоски, о которой я играл. Она понимала. Без слов. Я взял финальный аккорд, позволив ему затухнуть естественным образом, пока звук окончательно не растворился в шелесте листвы за окном. Несколько секунд мы молчали. — Это… твоё? — тихо спросила она. Голос у неё был хриплым, как будто она долго молчала. — Кажется, да, — я опустил гитару на кровать. Руки слегка дрожали. — Ощущение такое, будто я эту музыку не в голове носил, а в костях. — Она грустная, — Алиса потянулась и накрыла мою руку своей ладонью. — Очень. Как будто… как будто ты кого-то звал. И никто не приходил. — Наверное, так и было, — я переплёл наши пальцы. — Там, «до». Я звал, сам не зная кого. — А сейчас? Я посмотрел на неё. Солнце золотило её растрёпанные волосы, превращая их в корону. — А сейчас звать некого. Тот, кого я ждал, сидит передо мной, лопает мои яблоки и ворует одеяло. Алиса слабо улыбнулась, но в уголках её глаз блеснула влага. Она шмыгнула носом и, чтобы скрыть смущение, ткнулась лбом мне в плечо. — Ты невыносим со своими красивостями, Соколов. Душу только травишь. — Ну, прости. Какая муза — такие и песни. — Я, значит, грустная? — она подняла голову, и в её глазах снова запрыгали весёлые чёртики. — Ну держись. Как нога заживёт, я тебе такой панк-рок устрою, что у тебя уши в трубочку свернутся. Будешь знать, как сопли на кулак наматывать. — Ловлю на слове. Она прижалась ко мне боком, устроив голову на моём плече. Я обнял её, чувствуя, как её тепло просачивается сквозь меня, вытесняя остатки той старой, холодной жизни. — Артём? — М? — Не забывай эту песню. Ладно? Она красивая. Только давай придумаем к ней слова. Другие. — Какие? — Ну, не знаю… Про лето. Про этот дурацкий лагерь. Про двух идиотов, которые сбежали с дискотеки. Чтобы она стала не про одиночество, а про нас. — Договорились, — я поцеловал её в макушку. — Мы напишем новые слова.

***

Прошло полчаса, а «новая великая песня» всё никак не рождалась. Точнее, мелодия была, а вот слова застряли где-то между моим скудным поэтическим даром и бунтарским духом Алисы. — Нет, ну «кровь — любовь» — это пошлость! — фыркнула она, отбрасывая карандаш на покрывало. — Артём, ты музыкант или кто? Это уровень стенгазеты пятого отряда. — Предложи лучше, критик, — я лежал на спине, глядя в потолок и перекидывая из руки в руку то самое яблоко. — У тебя пока, кроме рифмы «лагерь — не, нафиг», тоже шедевров не густо. — Это концептуализм, — парировала она, скрестив руки на груди. — Панк-рок должен быть простым и злым. А у тебя выходит какой-то романс для тургеневской барышни. — Так у нас и музыка не панк. Это… гранж. Душевный. Алиса закатила глаза, но беззлобно. Ей явно нравилась эта словесная перепалка, отвлекающая от ноющей лодыжки. — Скука, — протянула она, откидываясь на подушки. — Песни не пишутся, манка съедена, книга дочитана. Я сейчас начну выть на луну. Даже днём. — Можем сыграть в карты, — предложил я. — Я видел колоду у себя в тумбочке, когда искал зелёнку. Глаза Алисы хищно сверкнули. — В карты? Со мной? — она усмехнулась, и эта улыбка не предвещала мне ничего хорошего. — Музыкант, ты уверен? Я же тебя раздену. Фигурально выражаясь… хотя как пойдёт. — Рискну. В «дурака»? — В переводного. Ищи колоду. Карты нашлись в глубине ящика, под стопкой чистой бумаги. Потрёпанные, с загнутыми уголками, настоящие лагерные ветераны. Я перетасовал колоду. Алиса села поудобнее, подобрав под себя здоровую ногу и вытянув больную. В её взгляде появилась концентрация игрока в покер. — На что играем? — спросила она, когда я начал раздавать. — Просто так неинтересно. Нужен азарт. — На щелбаны? — Детский сад, — она скривилась. — Давай на желания. — Опасно. С твоей-то фантазией… — Боишься? — она подмигнула. — Одно желание победителю. Любое. В пределах… Уголовного кодекса и лагерного устава. Хотя, на устав плевать. — Ладно. Сдавай. Игра началась. С первых же ходов стало понятно, что Алиса не просто умеет играть — она профессиональный шулер. Карты в её руках мелькали с пугающей скоростью. Она отбивалась играючи, подкидывала мне «подарки» и при этом невинно хлопала ресницами. — Эй, — я перехватил её руку. — Там была девятка бубен, а ты шестёрку подкинула. — Тебе показалось, — невозмутимо ответила она, пытаясь высвободить руку. — Это солнечный блик. У тебя проблемы со зрением, Соколов. — Алиса… — Ну ладно, ладно! — она рассмеялась, забирая карту обратно. — Глазастый какой. Думала, прокатит. Первую партию я, разумеется, продул. Оставшись с двумя шестёрками на руках под её ехидный смех. — Один ноль в пользу Госпожи Рыжевской, — торжествующе произнесла она. — Но желание я приберегу. Для особого случая. Ещё партейку? Во второй партии мне начало везти. То ли козыри шли, то ли Алиса расслабилась, потеряв бдительность. Мы шли нос к носу. Оставалось по три карты. Я зашёл с козырного валета. Алиса нахмурилась, покусывая губу. — М-да… Подловил. И тут я заметил. Её взгляд на секунду метнулся в сторону отбоя, а рука едва заметным движением скользнула под одеяло. — Алиса, — предупреждающе сказал я. — Руки на стол. — Что? У меня нога зачесалась! — Руки. На. Стол. И покажи, что у тебя там. Она посмотрела на меня с вызовом, но потом, тяжело вздохнув, вытащила из под одеяла козырного туза. — Ну ты и зануда, — проворчала она, кидая карту на одеяло. — Никакого полёта фантазии. — Это называется мошенничество, Рыжая. — Это называется «тактическое преимущество»! И вообще, я девушка с травмой, мне можно делать скидку. — В картах и любви скидок нет, — машинально ответил я. — В любви, говоришь? — она вдруг хитро прищурилась, откладывая карты в сторону. Игра была забыта. — А ты знаток? — Теоретик, — я собрал колоду. — Практика у меня только лагерная. Но зато интенсивная. Алиса помолчала, глядя, как я тасую карты. Атмосфера в комнате снова изменилась — с азартной на тягучую, тёплую. Солнце уже начало клониться к вечеру, тени стали длиннее. — Артём, — тихо позвала она. — Да? — Моё желание за первую партию. Я придумала. Я напрягся. От Алисы можно было ожидать чего угодно: от «плюнь в компот вожатой» до «прыгни с крыши лодочной станции в реку». — Я весь внимание. Она чуть подалась вперёд, упираясь ладонями в матрас. Её лицо стало серьёзным, но в глазах плясали те самые чёртики, которые мы вчера разбудили на дискотеке. — Поцелуй меня. Я опешил. — Прямо сейчас? — Нет, блин, в следующем году! — фыркнула она, закатывая глаза. — Конечно, сейчас, дурак! Я выиграла или нет? Долг платежом красен. Я усмехнулся, откладывая колоду на тумбочку. — Ну, раз такое дело… Правила есть правила. Я придвинулся к ней. Алиса, вопреки своей напускной браваде, затаила дыхание. Я не стал спешить. Я медленно убрал прядь волос с её лица, провел большим пальцем по скуле. — Ты самая наглая шулерша в СССР, Двачевская. — А ты самый сговорчивый лох, Соколов. Наши губы встретились. Это был долгий, ленивый поцелуй, пропитанный послеполуденным зноем и вкусом яблок. Алиса обняла меня за шею, зарываясь пальцами в мои волосы на затылке, притягивая ближе. Больше не было неловкости, не было вопросов «кто мы друг другу». Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, Алиса, слегка запыхавшаяся, с припухшими губами, довольно откинулась на подушки. — Считай, долг списан, — заявила она. — Но во второй партии ты всё равно проиграешь. Я ещё не достала козырную даму из носка. Я рассмеялся, падая спиной на свою кровать. Девятый день подходил к концу, и это был чертовски хороший день. *** Вечер плавно перетёк в сумерки. Карты были отброшены (вторую партию я всё-таки выиграл, поймав её на попытке спрятать козырного короля под коленкой), и теперь мы просто лежали на своих кроватях, лениво переговариваясь через разделяющее нас пространство. В комнате пахло остывающим за день деревом и ночной прохладой, которая уже начинала просачиваться через окно. Свет включать не хотелось. Полумрак развязывал языки, позволяя спрашивать о том, о чём при свете дня спросить не хватило бы духу. — Алис, — я повернул голову, разглядывая её силуэт. Она лежала на спине, закинув руки за голову, и смотрела на тёмный потолок. — А почему ты так боялась? Ну, что я увижу тебя слабой или некрасивой. Ты же, вроде как, сама уверенность. Она молчала долго. Я даже подумал, что она заснула или решила проигнорировать вопрос. Но потом Алиса вздохнула — тяжело, с каким-то свистящим звуком, словно выпуская пар. — Уверенность — это броня, Артём. Если не будешь рычать первой, тебя загрызут. Закон джунглей. Или, по крайней мере, моего двора. Она повернулась на бок, лицом ко мне. В темноте блеснули её глаза. — Ты думаешь, у меня парней не было? Что я вся такая недотрога, которая ждала принца на белом коне? — Не думаю, — честно ответил я. — Ты красивая, яркая. За такой девчонкой должны толпами бегать. — Бегали, — она горько усмехнулась. — Ещё как бегали. Знаешь, сколько их было? Гитаристы, «короли района» на мотоциклах, просто смазливые мальчики из параллели. У меня, может, и скверный характер, но внешность, говорят, компенсирует. Она почесала заживающую ссадину на щеке. — И сценарий всегда один и тот же. Сначала они видят картинку: рыжая, дерзкая, весёлая. «Ого, с ней не соскучишься!». Цветы таскают, песни под окном орут, клянутся в вечной любви до гроба. А потом… потом начинается реальная жизнь. Алиса поморщилась, словно от зубной боли. — Оказывается, что Алиса Двачевская — это не только красивые глазки и смех. Это ещё и истерики, когда меня что-то бесит. Это упрямство. Это желание делать всё по-своему. И вот тут-то сказка заканчивается. Её голос стал жёстче, в нём прорезались злые нотки. — Один мне заявил: «Ты слишком сложная, с тобой как на пороховой бочке». Другой пытался меня переделать, лепил из меня пай-девочку, запрещал краситься и носить мини. Третий просто оказался трусом, который сбежал, когда у меня проблемы начались с учёбой… Она резко села на кровати, спустив здоровую ногу на пол. — Козлы они все, Артём. Все до единого. Они любят обёртку. Яркий фантик. А как только разворачивают и видят, что начинка с перцем — сразу в кусты. Или начинают ныть, что я им «мозг выношу». Я слушал её молча, понимая теперь, откуда растут ноги у этой идеи с «правильным Семёном». — Поэтому ты и выбрала его? — спросил я тихо. — Потому что он показался тебе безопасным? — Да, — она кивнула в темноте. — Я подумала: вот он, тихий, спокойный. Обычный. Не крутой мачо, который будет пытаться меня прогнуть. Думала, если я сама стану для него «правильной», спокойной, удобной, то, может… может, в этот раз не будет больно. Может, этот сценарий не сломается. Она грустно рассмеялась. — А вышло, что я сама себя сломала. И даже это не сработало. Ирония, да? Я пыталась стать кем-то другим, чтобы понравиться парню, которому на самом деле нужна была ходячая радиостанция. Алиса снова легла, уткнувшись лицом в подушку, словно стыдилась своей исповеди. — А потом появился ты, — её голос доносился из подушки глухо. — Свалился с неба без памяти, без прошлого. И я ждала. Ждала, когда ты тоже скажешь: «Рыжая, ты слишком чокнутая, я пошёл к Мику, она милая и не кусается». — Я сходил, — напомнил я. — Едва выжил. — Знаю, — она повернула голову, и я увидел, что она улыбается. Слабо, но искренне. — Ты первый, кто увидел меня настоящую — в грязи, в соплях, злую, ноющую — и не сбежал. Ты первый, кто сказал, что я нормальная. Для меня это… непривычно. Я всё время жду подвоха. Я встал со своей кровати, пересёк разделяющее нас пространство и присел на край её постели. Взял её руку — тонкую, с ещё пахнущей мазью кожей — и крепко сжал. — Никакого подвоха, Рыжая. Может, потому что у меня амнезия и я не помню, как «надо» общаться с девушками. А может, потому что я просто вижу тебя. Не обёртку, а то, что внутри. И мне нравится этот перец. Без него было бы пресно. Алиса сжала мою руку в ответ. — Даже если я буду иногда выносить тебе мозг? — У меня крепкий череп. Выдержит. — Смотри, Соколов. Ты сам подписался. Обжалованию не подлежит. — Не собираюсь обжаловать. Я наклонился и поцеловал её в лоб. — Спи давай. У тебя был долгий день и слишком много философии на ночь. Завтра нога пройдёт, и пойдём показывать лагерю, кто тут главная оторва. — Угу, — пробормотала она, закрывая глаза и не выпуская моей руки. — Спокойной ночи, Артём. — Спокойной ночи. Я вернулся к себе не сразу. Ещё минут пять я сидел рядом, пока её дыхание не стало ровным. Слушал, как где-то далеко лает собака, и думал о том, сколько же идиотов было в её жизни, раз они упустили такое сокровище, испугавшись лишь её «перчинки». «Ну и пусть. Мне больше достанется.»