День 10

Утро началось с грохота. Я, ещё пребывая в сладкой полудрёме, подскочил на кровати, решив, что началась война или как минимум на лагерь упал метеорит. Источником шума оказалась Алиса. Она стояла посреди комнаты, победоносно уперев руки в бока, а рядом валялся опрокинутый стул, который она, видимо, задела в порыве энтузиазма. — Вставай, страна огромная! — провозгласила она, сияя. — Алиса… — я потёр лицо ладонями. — Семь утра. Что случилось? Ты решила разгромить наш дом? — Я хожу! — объявила она. Чтобы доказать это, она сделала несколько шагов по комнате. Походка была не идеальной — она всё ещё слегка припадала на правую ногу, но это было уже не то жалкое ковыляние, что вчера. — Видишь? — она покрутилась на месте. — Виола — волшебница. Ну, и твой массаж, так уж и быть, зачтём. — Аккуратнее, балерина, — я сел, спуская ноги на пол. — Если ты сейчас снова навернёшься, я тебя больше на спине не потащу. Куплю тачку садовую и буду возить. — Зануда, — она показала мне язык, но всё же перестала гарцевать. — Я серьёзно, Артём. Если я проведу в этих четырёх стенах ещё хоть час, я начну грызть мебель. Я хочу на волю. В люди. — В люди так в люди. Но с условием: никаких прыжков в бункер и забегов на длинные дистанции. — Договорились. Собирайся, я жду тебя на крыльце. И не вздумай копаться! Она выскочила за дверь, явно наслаждаясь возвращённой мобильностью.

***

Завтрак прошёл под знаком «Возвращения блудной дочери». Алиса шла к столовой с гордо поднятой головой, всем своим видом демонстрируя, что слухи о её инвалидности сильно преувеличены. Она даже ухитрилась отвесить подзатыльник пробегавшему мимо Сыроежкину, просто для профилактики. Внутри мы сразу наткнулись на «сладкую парочку». Семён и Мику сидели за своим столиком, и их идиллию не нарушало даже то, что Семён с умным видом пытался что-то объяснить ей, рисуя схему на салфетке кетчупом. — О, выжившие! — Алиса плюхнула свой поднос рядом с ними, бесцеремонно вклиниваясь в беседу. — Как прогресс в науке и технике? Лагерь ещё не взорвали? Семён вздрогнул, едва не размазав кетчуп рукавом. — П-привет, Алиса. Привет, Артём. Мы тут… — Вижу, что не баклуши бьёте, — хмыкнула она, откусывая кусок булки. — Выглядите так, будто нашли смысл жизни. Мику просияла. — Алиса-тян! Ты ходишь! Это чудо! А мы с Семён-куном сегодня будем чинить усилитель для вечерней дискотеки! Хочешь с нами? Там столько проводов! Алиса поперхнулась чаем. — Нет уж, спасибо. У меня на провода аллергия. Мы с Артёмом… — она глянула на меня, и в её глазах заплясали бесенята. — Мы найдём занятие поинтереснее. Да, музыкант? — Определённо, — кивнул я. Мы быстро доели и вышли на улицу. Солнце припекало, день обещал быть жарким. — Ну и? — спросил я. — Куда направим стопы? Пляж? — Не, — Алиса поморщилась. — Там сейчас малышня возится. Слушай… А может…на лодке прокатимся? Я удивлённо поднял бровь. — Ты серьёзно? Хочешь повторить лодочное фиаско? — Я хочу его переписать, — твёрдо сказала она. — У меня гештальт не закрыт. Я хочу нормальную прогулку на лодке. С нормальным парнем, который умеет грести и не роняет вёсла от страха. — Намёк понял.

***

Мы выбрали лодку покрепче. Я помог Алисе забраться внутрь. Она всё-таки морщилась, наступая на больную ногу, но героически молчала. Я отвязал канат и взялся за вёсла. Лодка мягко отчалила, разрезая водную гладь. Я грёб размеренно, наслаждаясь работой мышц и скрипом уключин. Алиса сидела на корме, опустив руку в воду и позволяя течению омывать пальцы. Мы отплыли достаточно далеко, туда, где звуки лагеря стихли, сменившись плеском воды и криками чаек. Вокруг расстилалась водная гладь, обрамлённая густым лесом. Я поднял вёсла, позволяя лодке дрейфовать. — Ну как? — спросил я. — Лучше, чем с Семёном? — Несравнимо, — Алиса откинулась назад, подставляя лицо солнцу. — Он крутился на месте, как юла. А ты идёшь ровно. — Опыт, видимо, — я улыбнулся. — В Мурманске, может, и холодно, но грести там тоже учат, наверное. — Перестань, — она приоткрыла один глаз. — Хватит всё списывать на Мурманск. Просто признай, что ты крутой. — Я? Крутой? Это ты у нас гроза района. — Я — показушница, — лениво отозвалась она. — А ты… ты надёжный. Как скала. Она села ровнее и посмотрела на меня серьёзно. — Знаешь, я всё думала про те слова… про «козлов» и прочее. Я ведь правда боялась, что ты такой же. Что сейчас поиграешь в спасателя, а потом тебе надоест моя хромота и нытьё. — Алиса, — я пересел ближе к ней, лодка опасно качнулась. — Я не играю. — Я вижу, — она вдруг хитро улыбнулась и брызнула в меня водой. — Но проверить стоило! — Ах так?! Я зачерпнул горсть воды и плеснул в ответ. Началась короткая перестрелка, которая закончилась тем, что мы оба мокрые и смеющиеся сидели на дне лодки. — Ты неисправима, — выдохнул я, убирая мокрую прядь с её лба. — Скучно быть правильной, — прошептала она, глядя на мои губы. Мы поцеловались — мокро, солёно и горячо. Лодка покачивалась на волнах, солнце палило нещадно, а мы целовались посреди реки, забыв про вёсла, про лагерь и про то, что через пару дней всё это кончится. — Слушай, — вдруг отстранилась Алиса, глядя куда-то мне за плечо. — А мы далеко уплыли? Я обернулся. Берег превратился в тонкую зелёную полоску. — Прилично. — Чёрт, обед же скоро! — она вскочила, забыв про ногу, ойкнула и села обратно. — Греби, Шумахер! Если мы опоздаем на котлеты, я тебя сожру! И я грёб. Грёб так, что вода вскипала под вёслами, а Алиса сидела на корме, смеялась и подгоняла меня, как заправский боцман.

***

Вечер опустился на лагерь мягко и незаметно, принеся с собой прохладу и запах костров. После нашей регаты и успешного штурма столовой мы вернулись в домик, вымотанные, но довольные. Алиса сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и грызла карандаш. Вокруг неё, словно снежные сугробы, валялись комки скомканной бумаги. — "В сердце — лёд, в душе — тоска..." — прочитала она с выражением, а потом скривилась. — Тьфу ты. Артём, это не песня, это какой-то гимн депрессивных сусликов! — Ну, я вообще-то хотел пост-рок написать, — усмехнулся я, перебирая струны гитары. Я сидел на краю кровати, наигрывая ту самую мелодию, которую мы пытались "одеть" в слова. — А в пост-роке всё должно быть мрачно и безысходно. — Безысходно — это когда у тебя в столовой котлету увели, — парировала она, чиркая что-то на новом листе. — А у нас... у нас другое. — Какое? Она подняла на меня взгляд. В свете настольной лампы её глаза казались тёмным янтарём. — Живое. Настоящее. Романтическое. Про то, как мы танцевали. Про бункер. Про то, как ты прыгнул за мной, идиот. — Ну так и пиши про это. "Я упала в яму, ты пришёл за мной, у меня фингал, а ты мой герой". Алиса прыснула, запустив в меня очередным бумажным комком. — Поэт из тебя, Соколов, как из меня балерина. Ладно, слушай. У меня тут набросок... Только не ржать. Она откашлялась, приняла серьёзный вид, но я видел, как подрагивают её пальцы, держащие листок. — Мы сбежали от света в сырую тьму, Где не нужно врать ни себе, ни ему. Где ржавые стены и пыль веков Снимают тяжесть чужих оков... Она замолчала, выжидающе глядя на меня. — Продолжай, — тихо сказал я, подбирая аккорды под ритм её голоса. — Ну... там припев ещё сырой... И пусть весь мир летит к чертям, Я никому тебя не отдам. Среди бальных платьев и фальшивых фраз Есть только "здесь" и только "сейчас". Я ударил по струнам, подхватывая этот простой, немного наивный, но такой честный ритм. Мелодия легла на слова идеально, словно они всегда были вместе. — Алиса... — я перестал играть. — Это круто. — Да ладно тебе, — она смущённо отмахнулась, пряча лицо за волосами. — Рифма простая, да и размер хромает... — Плевать на размер. Это про нас. Я сполз с кровати на пол и сел рядом с ней. — Давай ещё раз. Вместе. Я играю, ты поёшь. — Я стесняюсь, — буркнула она. — У меня голоса нет. Не то что у твоей Мику. — Неправда. У Мику он просто… Э-э-э… академический! А у тебя — живой! С хрипотцой. Самое то для нашей песни! Давай. Я начал играть вступление. Алиса глубоко вздохнула, прикрыла глаза и начала петь. Сначала тихо, неуверенно, но с каждой строчкой её голос набирал силу. Она пела мне о себе. О том, как страшно быть одной, и как странно найти своего человека там, где не ждёшь. Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Только гудение лампы и наше дыхание. — Знаешь, — сказала она, глядя на свои руки. — Я никогда никому стихи не читала. Даже в школе. И даже маме. Смеялись бы. — Я не смеюсь. — Я знаю. Поэтому только тебе сейчас и читаю. Я отложил гитару и обнял её за плечи, притягивая к себе. Алиса положила голову мне на грудь. — Артём, — её голос стал совсем тихим. — А что, если... ну, когда мы вернёмся… Вдруг ты вспомнишь, что ты сын какого-нибудь важного начальника? Или учёных? А я... ну, просто Алиса. Двоечница и хулиганка. — Даже если я окажусь сыном генерального секретаря ЦК КПСС, — я поцеловал её в макушку, — я всё равно найду тебя. И мы сбежим в какой-нибудь бункер пить тёплый "Байкал". — Ловлю на слове, будущий генсек, — она хихикнула, но в этом смехе было больше облегчения, чем веселья. Мы посидели так ещё немного, пока Алиса не зевнула так, что у неё хрустнула челюсть. — Всё, спать, — скомандовала она, выбираясь из моих объятий. — Завтра тяжёлый день. Виола грозилась снять повязку и проверить меня на прочность. — Думаешь, разрешит бегать? — Надеюсь. А то я уже почти забыла, как выглядят другие части лагеря, кроме нашей комнаты и столовой. Подготовка ко сну стала уже привычным ритуалом. Никакой неловкости, никаких отворотов к стене. Мы просто переоделись, погасили свет и легли. В этот раз Алиса даже не стала спрашивать. Она просто похлопала ладонью по месту рядом с собой. — Иди сюда. Холодно. Я лёг рядом, привычно обнимая её. Она тут же устроилась поудобнее, закинув на меня здоровую ногу. — Спокойной ночи, Соколов, — пробормотала она мне в шею. — Спасибо за песню. — Спокойной ночи, Двачевская. Спасибо… за слова. «И за то, что ты есть…»