ch.14 — vacqueyras

Со всяким смиренномудрием и кротостью, и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью.

Послание апостола Павла, стих 4:2

      Он с усмешкой на устах наблюдал, как прихвостни его дяди стремились обуздать его. Они наивно полагали, что Давид от безвыходности собственного положения займёт место отца и будет играть предписанную ему роль. Когда как сам сын Соломона намеревался сбросить с себя бремя отцовского проклятия и выковать свою судьбу самостоятельно.        Серафимы грозно поучали его, намекали на то, что отца они казнят, и лучший исход для него — поддаться предписанному, избавив родителя от забвенья. Но ещё тогда юный демон успел распробовать игру Верховного совета, как и игру достопочтенного Элохима. Он не намеревался играть по чужим правилам, ему претила предопределённость собственного бытия. Отца никто из них не мог убить, как и изничтожить, тот сам положил себе конец, обезумев окончательно. Им бы могли манипулировать матушкой и сестрицей, но местонахождение тех он предпочел стереть из собственной памяти навсегда. Давид выбрал считать, что те укрылись на задворках людской земли и доживали уже свой смертный век. Он не допускал и мысли о том, что его маленькую Вирсавию и любимую матушку могли сыскать быстро небесные халдеи.       Но спустя века, в уже новом тысячелетии мужчина обрёл иную слабость. Которую укрыть ему никак не удалось бы, а забыть — всё равно что вырвать себе сердце и выпустить весь воздух из лёгких. Поимка таинственного Зверя и помощь наместникам дяди на земле пустила пыли в глаза Верховным, что не упускали призрачной надежды после победы над злобным противником заковать его в кандалы власти. С появлением же ведьмочки у Давида появилась куда более сильная мотивация одержать победу в борьбе, ведь так, он смог бы выторговать ей свободу от прочих небесных пут. Она корнями роскошных цветов засела внутри него, обвела стеблями его думы и заслонила лепестками глаза, стороня его от прочего света. Демон ещё никогда так не желал воздвигнуть новый Висячий сад, чтобы обрести дом, и не просто собственный, а тот, что можно было наречь «наш дом».        Посему, когда его вызвали на допрос в Верховный совет после случая в деревне, он с гордо поднятой головой отвечал на все вопросы. Слова, подобно человеческому пинг-понгу, отскакивали от стен Критериона. Он был убеждён, что отошли они его в Камеру Забвенья, у него хватит мужества сохранить ясность своего ума, потому как именно Давид был прямым продолжением Соломона, такого же создателя мироздания, как и хвалёный дядечка Элохим. Он никогда не сможет безвозвратно забыть свою ведьмочку.        — Не всё так просто, — доносились холодом слова из-за облаков судебного амфитеатра. — Поскольку ты – сын своего отца, мы нашли на тебя иную управу.       Давиду тогда не понравилось сказанное, с подозрением в прищуре он наблюдал за тем, как Власти вели его в ту самую, печально известную Камеру Забвенья. Сколько раз он там оказывался ради показательной дисциплины для остальных бессмертных, было не счесть. Демону даже нравилось переходить порой черту, чтобы после вглядеться в бесстыжие лики Верховных. Им дозволено теперь многое, в то время как его дом напрочь утратил былые краски. Даже после предательства старшего сына Элохим умудрился выкрутить имеющийся расклад дел в свою пользу.        Камера Забвенья напоминала тёмное пространство, где едва ощущался пол под ногами. Будь то крик или шепот, звуки шелеста деревьев или журчание воды — всё изливалось на голову со всех сторон, не имея своего владельца. Давид уже привык сновать по беспроглядной тьме, терзать себя иллюзиями, над которыми потешалось его проклятье множеством десятков голосов. Но на сей раз он узрел перед собой девушку, ту самую, чьё имя улыбкой спрыгивало с губ. Одри сидела у кустарника роз, подрезала засохшие листья и подвязывала некоторые ветви. От знойного солнца её защищала соломенная шляпка, что удерживала завязанная ленточка под подбородком. Кисти девушки методично справлялись с работой, она была погружена в облагораживание сада.        Сделав несколько шагов к ней, он не заметил, как краем обуви зацепил корзинку, в которой уже было собрано несколько цветов. Оценщица вздрогнула, но тут же натянула на себя улыбку.       — Добрый день, — произнесла она, — мы откроемся через два часа. Но если вы торопитесь, я соберу для вас свежие цветы.        Давид вглядывался в её лицо. То была точно его ведьмочка, даже редкая седина переплеталась с её русыми локонами. Единственное, что никак не мог признать в ней мужчина, был её взгляд. Она глядела на него, как на незнакомца.        — Я переехала сюда не так давно, от бабушки мне достался этот участок, потому я решила воспользоваться случаем и реализовала свою мечту, — она добродушно напевала свою историю. — Жаль, что моя мама не застала этого момента. Она тоже любила цветы.       — И моя, — робко произнёс растерявшийся Давид.        — Как чудесно, могу я собрать для вашей мамы букет?        Она поднялась с места и начала оглядывать свои владения, с которых можно было урвать что-то необычное для её гостя. Одри не видела в нём его, не признавала и даже не допускала мысли, что это именно он. Демон знал, что это всё иллюзия, лишь воздух и обман, но чуждая вовлечённость в девушке была так реальна. Она была приветливой и озаряла светом лучистых глаз собеседника, вот только во взгляде уже не было того тепла.       — Одри, — позвал её серьёзно мужчина, — ты не помнишь меня?       — А мы где-то с вами виделись? — уточнила оценщица через плечо. — Возможно, вы видели меня на цветочной выставке неделей ранее. Признаюсь, людей было слишком много, чтобы я смогла кого-то запомнить, — она развернулась к нему, указывая на куст гортензий. — Сейчас все от них без ума, особенно от голубого сорта. Хотите я составлю вам композицию?       В глазах своих он ощутил такую явную влагу. Девушка была счастлива, но без него. И демон поскупился бы своим эгоизмом, будь это спасением Одри, но во всей инсталляции он видел лишь рьяную попытку запугать его. И как бы ему не было стыдно признавать, у Верховных получилось. Страшнее смерти возлюбленной было лишь её забвение, в котором она никогда не вспомнит его.        «Думал, вашей сказке длиться вечность?»         Разум окутывали назойливые голоса, каждый твердил своё в перерыве между паузой предыдущего.       «А что будет, если она узнает, кто ты? Думаешь, девчонка захочет связать судьбу с сынишкой дьявола?»       «Да она быстрее замертво сляжет, когда увидит его во всей красе,» — гнусный смех овладел им, заглушая напрочь собственные мысли.       «Интересно, насколько же она быстро забудет нашего хозяина?»       — Нет! — Давид старался перекричать назойливые голоса. — Она не забудет, нет!        «А мы поглядим, мы поглядим,» — весь легион спелся в один глумливый хор. — «А мы поглядим да поглядим!»       — Одри, — звал он призрак девушки, что отдалялся от него в цветочных полях, — прошу, — демон рухнул наземь, сжимая грудь, что мучительной болью разрывало сердце, — только не забывай меня…       Давид проснулся в холодном поту. Впервые его тело так продрогло в час пробуждения. Кошмар, что ему навеяли в качестве наказания, стал преследовать его каждую ночь. Без уловок Сомнуса явно не обошлось, тот не был бы так доволен, находясь с ним под одной крышей.        Он запустил пятерню во влажные кудри. Мужчина успел себя пожурить за то, что не наведался перед сном к ведьмочке. Наверняка с Микаэлем у неё состоялся далеко не самый простой разговор, ей нужно было многое принять, потому дать время оценщице было лучшим вариантом. Но сердце в безумном трепете не находило себе места, хотелось обнять её и успокоить, как он не смог сделать этого в храме.        «Она видела, как ты расправился с той монашкой,» — утреннее хихиканье пробралось в его голову. — «Думаешь, уже после такого она захочет принимать от тебя объятия?»       И если ранее у демона получалось отмахнуться от неугодных мыслей, то сейчас в слова одного из младших легионеров он верил. Давид наблюдал ужас в глазах девушки, как бегло её лицо приняло смиренный вид. Последнее, кем он хотел оказаться для неё, очередным чудищем, каким пугали людских детей в сказках.       Собравшись на одно из заседаний по делу, что ранее было поручено ему для урегулирования конфликта со смертными, юрист спустился на первый этаж за порцией бодрящего напитка. В проходе кухни он столкнулся с оценщицей, что уже выбегала к входной двери.       — Доброго утра, ведьмочка, — он придал себе невозмутимый вид былого сорванца. — Куда сбегаешь так рано?       — Хочу проведать Эбигейл Хоббс и Мэйсона Гриффита, — девушка поправила рукава пиджака. — Я буду не одна, потому беспокоиться обо мне не стоит.       — Подожди, — Давид поспешил прикрыть дверь, которую она уже почти открыла, — как ты себя чувствуешь?       — На удивление, неплохо! — Одри улыбнулась, но во взгляде виднелся едва уловимая язвочка укора, — Особенно для той, что влюбилась в демона.        Мужчина опешил от сказанного, не так он представлял данную тему в их разговоре. Девушка же удачно воспользовалась заминкой выскользнула за дверь, постукивая довольно каблуками, что смогла оставить его в смятении. Азарт, с каким она покинула его, распалял в нём пламя былого поверхностного интереса, каким он одаривал редких дам на своём пути. Но то была ведьмочка, её огонёк источал совсем иное тепло, даже когда руки, напротив, обжигали холодом.         — Держится она неплохо, — из кухни выглянул Кассиэль, — но мне кажется, Одри ещё не совсем понимает всей серьёзности поведанного ей.        — Её представление о мире меняется, люди её профессии называют это защитной реакцией, — вполне задумчиво произнёс мужчина. — Ведь наш тоже когда-то претерпел изменения, и каждый справлялся, как мог.       — Особенно ты, — не упустил возможности поддеть парень.       — Одри вышла и меня никто не остановит на сей раз, — глаза Давида заволокла багряная пелена. — Находясь в шатре, не стоит размахиваться мечом, Кассиэль.       Беседу их прервал грохот на кухне, автором которого оказался чёрный волк. Кассиэль поспешил унять их сожителя, когда как другой демон вновь погрузился в свои мысли. На словах он разъяснял состояние оценщицы, но на деле лишь пытался утешить и образумить самого себя. Впервые под кожу ему проник стыд за собственную природу. 

🕷️🕷️🕷️

      Утро девушку встретило звонком от профессора, что напоминал о запланированной встрече. Ночью ей было тяжело сомкнуть глаза, перед взором представали обезображенные тела монахинь, прихожан отцовской церкви и изувеченная возлюбленная Рафаила, в чьей груди зияла пугающая дыра. Всё ранее изложенное коллегой и начальником напоминали легенды, красиво обрамлённые в сладкие метафоры, но Одри слишком часто сталкивалась с кошмарами, что так и норовили проникнуть в явь. Оттого беспечно отнестись к поверенному ей она никак не могла. Хотелось ли оценщице отмахнуться от небесных россказней? Безусловно. Но происходящее как внутри неё, так и окружающее вне давало всё меньше поводов усомниться в реальности божественного начала всего сущего.       «Я не могу злиться на Давида, у него, как и у остальных, были свои причины не открывать своей натуры… Но могу ли я в конце-концов позволить себе слабость, пусть и далеко не рациональную, и просто обидеться?..» — девушка собиралась с мыслями о коллеге. — «Это не правильно по отношению к нему, явно его чувства ко мне противоестественны… А может ли сын дьявола вообще испытывать чувства или я была земным развлечением?»       Местами наивные девичьи мысли заполонили её голову, перекрывая собой здравое зерно рассудка. Внутри неё трепетал страх, но не за то, что она преступно хотела быть подле тёмного существа, которого очерняли все священные писания, а за то, что всё внимание, каким одаривал её брюнет с небесно-серой поволокой глаз, было лишь пылью. За это более всего переживала Одри, чем за свою душу, которую давно хотел заполучить себе на трапезу Зверь.        Уже на кухне она встретила Кассиэля. Перед тем, как буднично поприветствовать, девушка мысленно примерила на него крылья. Воображение с неохотой вырисовывала подобную картину в стенах агентства, когда как нетленный сон возобновлял демонический образ с куда большим успехом.        — Доброго утра, — первым поздоровался парень.       — Доброго, — с улыбкой ответила ему оценщица. — Подскажи, Кассиэль, — она с серьёзным видом обратилась к нему, завладев его вниманием, — а это правда, что все демоны любят чёрный кофе или только ты?        Коллега мгновение застыл с кружкой в руках, будучи неуверенным в том, что услышал только что. Лицо же Одри постепенно со сдержанного превратилось вновь в улыбающееся полотно девицы.        — Знаю, лучшей шутки я пока не придумала, но нужно как-то переработать всю информацию, — девушка принялась за приготовление своего завтрака.        — Значит, Микаэль тебе рассказал всё… — задумчивым шепотом произнёс Кассиэль.       — Далеко не всё, — она почувствовала, куда сейчас ускользают мысли парня, потому поспешила обернуться к нему, — про неё мне рассказал Рафаил.         По взгляду коллеги Одри поняла, как тот благодарен, что она не называла умершую по имени. Пелена скорби бегло опустилась на его лицо, которую время лишь притупляло, но от которой не было лекарства.        — Она ведь была твоей сестрой, верно? — понизив голос, уточнила девушка. — В живую она, наверное, была ещё красивее…       — Астрея была самой красивой, — хмуро произнёс он. — Душа её была ещё краше, но за это мою сестру и наказали. А я не смог даже защитить её…       — Тебе не в чем винить себя, — Одри приблизилась к коллеге и осторожно положила свою ладонь поверх его руки. — Если мир создали несправедливым, ты не должен взваливать на себя ответственность за своё существование в нём.       Она видела, как потеря близкого человека сказалась на хмуром парне. Быть может, когда-то давно он был немного другим, а улыбка на его губах блистала куда чаще сегодняшней морщины на лбу. И Рафаил, и Кассиэль не смогли повлиять на смерть, что навеки глубокой раной залегла в их сердце. Девушка похлопала по руке коллеги и выждала, когда тот поднимет свой взгляд на неё.        — В детском доме, куда меня забрали, очень редко помимо праздников готовили морковные маффины. Все дети воротили нос, поскольку привыкли к другим сладостям, которые жертвовали благотворители, а я с Ру-… — она осеклась, вспоминая, как уже с ней обошлась судьба по части дружбы, — с подругой радовались им как Рождественскому подарку. Её иногда забирали бабушка с дедушкой и те не отказывали себе в баловстве внучки, но  морковные маффины что для меня, что для неё, были вершиной угощений. Потому что они дарили тогда небольшое утешение, и в моменте поедания я забывала, что кроме тех стен у меня никогда больше не будет другого дома. Давай сегодняшним утром утешим тоже себя?        Парень лишь с благодарностью улыбнулся на предложение и кивнул. Утро на кухне погрузилось в приготовление незатейливой выпечки. Уже по окончанию завтрака девушка засобиралась, завидев сообщение от Малека на экране своего телефона. Ноги так несли её к входной двери, что она и не успела попрощаться с Кассиэлем. Чтобы вынырнуть из навалившегося за последние дни, оценщица стремилась вскоре погрузиться в своих подопечных, которых негласно взяла под своё крыло.        В коридоре она столкнулась с Давидом и вот тут настал момент, когда нужно было отыграть подходящую реакцию. Уповала Одри на то, что сможет найти подходящие слова, чтобы начать диалог, но сомнения, какие из недр подсознания пробирались на поверхность, застилали глаза. Это было нечестно подвергать сомнению чувства мужчины, и в тоже время ей нужно было позволить себе выплеснуть подобную необдуманную слабость. Пусть и мелкой колкой фразой.       — На удивление, неплохо! — улыбнулась она, сверкнув глазами, — Особенно для той, что влюбилась в демона.        «Раз, два, три!» — Одри выскочила за дверь, уже начав корить себя за выпрыгнувшие необдуманные слова.       Завидев Малека у его автомобиля, девушка выровняла свою походку и направилась к профессору навстречу. Мужчина учтиво улыбнулся и сразу предложил спутнице присесть в салон автомобиля. Оценщица всеми фибрами души пыталась настроить себя на встречу с пострадавшими и лично убедиться в их теперешнем состоянии, но томящиеся собственные переживания не давали мыслям собраться. Она и не заметила, как они молча тронулись с места.       — Повадки людей часто выдают, что у них происходит внутри, — нарушил тишину своим чуть хриплым голосом профессор. — Если намереваешься кого-то сегодня поддержать, первым делом возьмись за себя, Одри. Твои птенчики ещё совсем юны, от того и будут чувствовать твою скованность.        «В нём говорит многолетний опыт,» — подметила про себя девушка.        — Просто, — она осеклась, ведь её жизнь сейчас находилась вдалеке от слова «просто», — всё вокруг меня, как и внутри, стремительно меняется и я не успеваю отреагировать. Я только начала принимать какую-то часть, взялась за себя крепче и сделала шаг вперёд, как тут же лечу вниз. В пропасть, — Одри отчётливо представила кромешную бездну, — а уже в ней сталкиваюсь с необъяснимым…        — Позволь уточнить, в каком смысле «необъяснимым»? — Малек слушал её внимательно, продолжая непринуждённо вести автомобиль.       — То, во что любой другой человек едва ли поверил бы. Но это как раз становится частью моей жизни… И люди, которые уже стали мне дороги, являются, даже очень давно, частью этогонеобъяснимого, — она прикрыла веки и выдохнула, вжавшись в спинку переднего сидения. — Из-за этого я начинаю сомневаться не в своих чувствах, а в своём месте в жизни этих людей… Потому что в рамках всего необъяснимого, я остаюсь всего лишь человеком.        — Сомневаться совершенно нормально и, помнится, я тебе об этом уже говорил, — речь его плавно плыла, обволакивая спокойствием. — Но отдавать себя одним лишь сомнениям – всё равно что упрятать добровольно в темницу. Людям свойственно додумывать то, чего вовсе нет, особенно за других. И лишь слова позволяют отсеять те мысли, которые отравляли наш разум больше всего.       — Но они же могут и подтвердить самое страшное, — подметила оценщица.       — Да, — краем глаза она заприметила тень ухмылки на лице профессора. — Но осведомлённость в неизбежности облегчает, чем неконтролируемое ожидание правды. Она и вовсе может заявиться к человеку лишь на смертном одре, подарив ему целую жизнь в муках и догадках.        — Я чувствую себя глупо, что сомневаюсь, хоть как профессионал должна была бы взвесить всё и не делать поспешных выводов…       — А ты их уже сделала? — Малек даже не пытался узнать, что именно так подстрекает сомневаться его собеседницу, он принимал её неумелые метафоры как данность. — Ты всегда можешь ощутить, как бьётся чужое сердце, положив руку на грудь, но никогда не познаешь, что оно в действительности чувствует, если будешь сторониться его носителя. Твой коллега явно не безразличен к тебе, кем бы он ни был, — на последней фразе мужчина повернулся к Одри и сверкнул улыбающимися глазами.        — Это не-… — девушка тут же осеклась. Дважды отыграть дурочку за один день было сверх её нормы. — Ты прав.        — Но не спеши винить себя за свои чувства в настоящий момент. Сомнения есть часть тебя и твоя естественная реакция на происходящее, — он с равнодушным видом, совершенно методичными движениями припарковал машину. — Дай себе пережить смятение, ты не обязана быть готова ко всему и сразу.       Одри была благодарна ему за всё сказанное. Слова ложились отборным лекарством на её душу и убавляли тяжесть ноши. Как это было в день посещения Артура Кладиса, они прошли внутрь лечебницы, но уже совсем другой. Здесь не держали преступников или опасных для социума пациентов. Находящие здесь возвращались степенно к обычному укладу, адаптировались к изменениям в собственной жизни после пережитого стресса. Атмосфера всё более напоминала «Гудлам», что некогда был единственной соломинкой, за которую могла держаться девушка.        Одри заполнила бумаги, указав себя в качестве опекуна обоих из ребят. Она знала, что без особой процедуры подобное делать нельзя, но уверенный вид профессора Синнера, с каким он подталкивал её поставить подпись в нужной графе, стёр всякие сомнения. Медсестра услужливо проводила их в общую комнату, где в свободное время юные пациенты могли отдохнуть вне стен палаты.        Первое, что бросилось в глаза оценщице, это появившийся здоровый румянец на лице Эбигейл. Глаза маленького Мейсона всё ещё источали испуг, мальчик едва мог смириться, что лишился всех членов семьи, приложив к этому руку. Стоило ей вместе с профессором переступить порог комнаты отдыха, как дети подорвались со своих мест и ринулись к ней. Юная мисс Хоббс крепко обнимала её, будучи немного ниже самой оценщицы, льнула к груди и цеплялась дрожащими пальцами за спину посетительницы. Мейсон неловко жался к ногам Одри, за что она чувствовала особую вину, ведь прекрасно помнила, какая неконтролируемая ярость её обуяла в момент, когда они отыскали его. Одной рукой она поглаживала голову мальчишки, другой успокаивающими жестами приводила в чувства юницу.        Они выглядели сытыми и здоровыми, но боль прошедших событий ещё отдавалась в их взгляде, с каким они смотрели на окружающий их мир. Одри было знакомо это состояние, ведь в подобном она прибывала первое время в детдоме. Малек тактично указал на стул возле двери, уведомив о том, что будет рядом, но никак не помешает их беседе.       — Спасибо вам, что поверили в нас, — тихо-тихо произнесла Эбигейл, обращая свои голубые оленьи глазки на оценщицу. — Я и сама начинала верить, что во всём виновата…       — Теперь ты в безопасности, Эбигейл, — Одри разместилась на маленьком стульчике, позволяя остальным восседать на высоких креслах. — Твоё прошлое не должно отнимать у тебя будущее. У тебя всё впереди, — она погладила бледную руку девушки.       Произнося эти слова, Одри и сама начинала верить в их силу. Глядя на ребят, которым предстояло пересилить страх грядущего и смело зашагать, пусть и не быстро, к своему будущему, она ощущала ответственность за них. Пусть Эбигейл и было уже восемнадцать, оценщица видела в ней незащищённую девочку, чью юность окрасили в кошмар гнусным обвинением и смертями близких. Её, как и маленького Мейсона, девушка хотела укрыть от невзгод, что обрушил на них культ и его последователи, заверить, что более с ними ничего не случится.        — Мейсон, — она обратилась к мальчику, что жался к мисс Хоббс, придвинув кресло, — ты как-то сказал в тот день, что тебе сказал некто так поступить. Ты видел этого человека? Или, быть может, он говорил с тобой в голове?        Одри было важно понять, связан ли Зверь напрямую с данным случаем, или же таинственный потрошитель удачно скрывается за спинами культистов. Мальчик же не сразу спешил отвечать, он отвёл взгляд и крайне неуверенно кивнул.        — Это ведь был мужчина, верно? — девушка раскрыла свою записную книжку. — Не переживай, твои слова никак не скажутся ни на тебе, ни на ком-либо другом. Тебе ничто не угрожает, но я и мои коллеги очень хотим помочь найти того, кто действительно виновен в смерти твоей семьи, — она придвинулась чуть ближе к нему. — Ты можешь доверять мне, Мейсон.        «Хоть я и преувеличила с желанием моих коллег помочь, но я найду способ выйти на мерзавца.»       Оценщица потянулась было к нему, но, стоило мальчишке заглянуть ей за спину, как он тут же спрятал лицо в подлокотнике своего кресла. Эбигейл по-сестрински стала гладить запуганного, продолжая виновато глядеть на посетительницу. Одри отдёрнула руку, решив больше не терзать детскую психику выуживанием болезненных воспоминаний.        — Доктора тоже пытаются выведать у него, как и женщина из ФБР, но он каждый раз зарывается в себя. Я могу понять его, ведь…       — Сама отчасти прошла через подобное, — понимающе кивнула оценщица.       «Как же это цинично выпытывать из маленького ребёнка информацию, когда он буквально лишился всех дорогих ему людей… Я не должна быть такой, выход может быть и другим,» — она пожурила мысленно себя за свою настойчивость и стремление хладнокровно разобраться со всеми несчастьями разом. — «Смерти Мэри Уоррен и Бриджит Бишоп напрямую не были связаны с культом. Последователи Зверя оставляли многочисленные раны, так как им нужна была кровь для ритуала, помечали жертв знаком. Этот же буквально изымал органы из тел людей, причем с хирургической точностью…»       — Почитаете нам? — робко спросил Мейсон, с лица которого сошел испуг. В руках он держал книжку с детскими рассказами.       — Ему надоело, как читаю я, поэтому он просит всех остальных почитать, — не без улыбки произнесла Эбигейл. — Надеюсь, вы не торопитесь.        — Конечно, нет, — заверила её девушка. — С радостью вам почитаю, — она приняла из рук мальчика книгу.        Одри не доводилось читать много сказок, как и детской литературы. В детском доме она довольствовалась всей скромностью местной библиотеки и вбирала все литературные возможности. Рассказ, на котором акцентировал Мейсон Гриффит, всё же показался оценщице странным. И если о сказках братьев Гримм она была наслышана и читала некоторые из них, то сие произведение поразило её подробным описанием жестокой расправы над персонажами.        — …и когда пробил час, ворожея расправила руки, подобно крыльям, и вознеслись её былые соратники к небесам. Тонкие кости крыльев хрустели от каждого движения её пальцев, глазницы наполнялись кровью, пока и вовсе не становились пустыми, оставив на своём месте лишь кровавый след, — Одри не верила тому, что это находилось в детской книжке. — Ворожея плясала среди багряного дождя, омывала лицо и тело слезами и соками плоти своих недругов. Небо залилось её ненавистью ко всему сущему. Она втаптывала в землю каждого, кто смел ссылать её на костёр. А возлюбленный, прекрасный опальный принц, с болью в груди и на лице сражался против неё. Не из желания остановить, напротив, приблизить их общий конец, — она подняла растерянный взгляд на детей, что внимательно слушали её чтение. Не увидев ни одного сомнения во взгляде юных слушателей, девушка продолжила. — И окропили они клинками друг друга, прижимая тела один одного. Поцелуи прощальные стали единственным украшением на их смертном одре.        То были завершающие строчки, на которых Мейсон бегло зааплодировал. Одри продолжала всматриваться в текст и не могла понять, как подобное могло оказаться в здешней библиотеке.       — Он очень любит историю о волшебнике из страны Оз, — пояснила Эбигейл, сама радуясь прочитанному тексту. — У вас хорошо получается, приходите к нам чаще.        Оценщица не поняла, почему ребята так спокойно и радостно реагировали на подобную сказку. Руки сами перевернули обложку, на которой до этого ничего не было написано или нарисовано. Сейчас перед её глазами действительно было название знаменитого детского произведения, за чтение которого приходилось драться в кругах детдома. Она поспешила вернуть книгу мальчику и не вдаваться в подробности того, почему глазам её предстал ранее совсем иной текст.        — Эбигейл, ты упомянула, что вас расспрашивала женщина из ФБР, — девушка закрыла блокнот уже, но решила зацепиться хотя бы за эту деталь. — Она случайно не блондинка?        «Беделия сейчас далеко не в добром здравии, глупо подозревать её или приписывать ко всему этому, но… Всё слишком запутанно, и пора бы уже этот клубок начать распутывать,» — Одри внимательно вгляделась в лицо девочки, что стало чуть более серьёзным и мигом напряглось.       — Нет, — она покачала головой. — Она приходит раз в неделю, приносит мне журналы, Мейсону – конфеты. Мы болтаем, а потом она вновь пытается узнать у него, что на самом деле произошло в тот день, — Эбигейл виновато опустила голову. — Мы не собираемся забывать того, что произошло… Просто не хочется, чтобы на нас смотрели, как на выживших.        Оценщица подсела к ней на край подлокотника и обняла так крепко, как могла бы обнять любая мать или старшая сестра с целью защитить дочь или младшую. В груди отдавалась знакомая боль, она успела со временем притупиться, но то было ещё частью неё. Многие видят в лицах подобных им лишь героя громкого заголовка или фигуранта крупного дела, что способно сделать имя, а то и карьеру журналисту или адвокату. Но все они оставались людьми, живыми, пусть и израненными изнутри до невозможного. Позволив себе вольность Одри коснулась губами макушки юницы.       — Обещаю, вас никто не побеспокоит, — она опустила свой взгляд на мальчика и тот в ответ ей доверчиво улыбнулся. — Всё будет хорошо, я с вами.       В комнату зашла медсестра, оповещая о том, что у ребят началось время обязательных процедур и сеанса терапии. На выходе из помещения Одри вновь обняла каждого из них, мальчика пригладила совсем невесомо, боясь тому навредить, как прежде. За всей картиной наблюдал в стороне Малек, не смея прерывать их или вставлять комментарии. Когда же дети и медсестра скрылись за углом коридора, он подал свой голос:       — Ты к ним привязалась.       — Знаю, — кивнула она, не думая даже возражать. — В них я вижу себя и потому, наверное, не хочу, чтобы они прошли через то, что прошла я. Они не заслуживают подобного.        — А ты заслуживала? — пытливо поинтересовался профессор.       — Никто не заслуживает, — со всей твёрдостью ответила та. — На меня надели крест, который я никогда не думала нести. Лишили воли, а сейчас… — Одри резко замолчала, подумав, что не всё стоит вверять мужчине.       —…происходит нечто необъяснимое и это меняет тебя против твоей воли, так? — с довольным прищуром уточнил он.       — Верно, — она подняла на него взгляд, будто не веря своим глазам. Доселе ей казалось, что Малек воспринимал её слова как художественную метафору. Но взгляд его говорил лишь об обратном. — Малек, а ты веришь в бога? — спросила девушка совсем шепотом, оглядываясь по сторонам.        — Я предпочитаю верить во всё, — не убавляя своего голоса, уверенно ответил он. — Вера питает людей, но она же их и губит. Не хочу растрачивать себя на ограничения, потому-то выбираю верить во всё. Никогда не знаешь, что именно жизнь преподнесёт на серебряном блюде.        Одри сделала несколько шагов к нему, теряя терпение и порываясь изложить всё, что недавно обрушилось на её плечи. Если Малек сочтёт её сумасшедшей, далеко ему бегать за помощью не придётся.        — Я серьёзно, — продолжала она говорить на полтора тише. — Веришь ли ты в существование ангелов и демонов, в нашу связь с ними?        — Ты спрашиваешь из любопытства или хочешь найти правильный ответ? — профессора вновь очень забавил их разговор, от которого он, конечно же, не спешил отказываться. — Не важно, во что верит твой собеседник. От этого твоя реальность не изменится.         — Я уже теряюсь в догадках, что на самом деле реально, а что является плодом моего воображения, — задумчиво пробормотала она.        — Я не тороплю тебя, Одри, — мужчина по-отечески приобнял её за плечо и повёл в сторону выхода. — Будет время, ты знаешь, где мой дом находится, и мы всё можем обсудить. В офис я не предлагаю заглядывать, чтобы тебе было куда более комфортно откровенничать.        Предложение профессора вновь успокоило её. Каждый слог того действовал своего рода успокоительным на неё, от чего после каждого разговора любые духовные тяжбы отпускали её бренное тело и она вновь могла уверенно шагать вперёд. Одри даже прокручивала в голове белую завистливую мысль о том, как хотела бы сама вырасти в подобного специалиста. Не в обиду своей уже имеющейся квалификации, конечно же.       — Мисс Дюваль? — позвал её женский голос, стоило им вернуться на парковку подле лечебницы.       Оценщица обернулась и увидела молодую женщину, чуть старше её, в строгом костюме и с копной медовых волос, что едва доставали до плеч. Та не ждала разрешения, приблизилась сразу к девушке.       — А вы, я полагаю, агент ФБР? — от её цепкого взгляда не скрылся бейджик, что едва прикрывал подол тёмно-серого пиджака.       — Агент Дэйна Скалли, — представилась уверенно она. — Вы же выступали защитой по делу Мейсона Гриффита, верно?        — Я и мой коллега-юрист, — ответила вкрадчиво Одри. — А по какому вопросу вы интересуетесь?        — Мне бы хотелось обсудить это более в приватной обстановке, — агент Скалли покосилась на профессора, бегло вернула свой взгляд на девушку. — Если вы спешите, я пойму, но настоятельно прошу связаться со мной в ближайшее время. От этого зависит не только судьба мистера Гриффита, но и других людей.        — Настоятельно просите? — оценщица взяла двумя пальцами протянутую визитку, изогнув при этом бровь.        — Я агент ФБР, по-другому мы не работаем, — хмыкнула женщина и откланялась.        Одри с первого взгляда поняла, что это та самая, о которой рассказывала Эбигейл. Недоверие с налётом раздражения мигом пропитало её всю. Как бы ей не хотелось самой разгадать все дела, но впутывать не без того настрадавшихся детей она не намеревалась. Сама уже успела себя уличить в подобном и пожалела за малодушие тут же. Визитку хотелось смять, но её руке помешала ладонь Малека, что взяла у неё карточку и жестом пригласила в автомобиль.       — Не стоит делать поспешных выводов, кто знает, может ребятам действительно помогут.       Она же не стала противиться и оспаривать слова профессора. В ней говорило стремление защитить детей, когда как на правах старшей и заявленного опекуна ей следовало трезво мыслить. Подобное в ней давно взращивала доктор Дю Морье, и она сама неоднократно мысленно похлопывала себя по щекам, возвращая в реальность. Внутри всё разрывалось от возникших приоритетов, ведь и Зверя надо было неким образом остановить, и безымянного маньяка отыскать и отдать правосудию. И в борьбе с первым ей никак не хотелось погибать, ведь в противном случае, она не сможет сражаться за тех, кого связал второй. Всю дорогу до агентства девушка поглядывала на визитку, что профессор оставил поверх приборной панели. 

🕷️🕷️🕷️

      Уже в «Астрее» её ждали собравшиеся в гостиной коллеги, что пламенно вновь обсуждали предстоящие планы. Девушку никто не предупреждал о собрании, но она поспешила извиниться за опоздание, чем вызвала благосклонные взгляды начальства.        «Если они выше архангелов, то неудивительно, как на них действует лесть. Не сильно они отличаются от людей, как бы не пытались фыркать на нас,» — Одри подавила смешок и устроилась на ближайшем свободном углу дивана.       Взглядом она выискивала юриста, что смотрел прямо на неё. В глазах его была сокрыта поникшая задумчивость и девушке было чрезмерно совестливо за утренний поступок. То и поступком нельзя было назвать, но выпрыгнувшая шутливая фраза, такая беспечная, явно вогнала в раздумья мужчину. Она взяла с себя обещание поговорить с ним сразу после собрания.       — У нас есть все основания предполагать, что Зверь уже на земле, — произнёс недовольно Фурий. — И неким образом нечестивые примкнули к нему.       — Нечестивые? — Одри вопросительно взглянула на астрейцев, ожидая пояснения.       — Приспешники моего дражайшего кузена, брата Рафаила, — поспешил ответить Давид. — Он их создал в качестве подспорья в своём восстании, но они оказались теми ещё разгильдяями. После мирного соглашения с Элохимом восставший принц обязался держать их в узде, но что-то пошло не так и те вырвались самостоятельно. Хорош нынче правитель Ада, ничего не скажешь, — последнее он произнёс с видной усмешкой.       — Не переживай, когда мы изничтожим Зверя, ты вернёшься на своё место, — хмыкнул Сомнус. — Зверь имеет куда больше власти и влияния, чем мы могли предположить. Он начинает питаться, но без тела, или сосуда сделать он этого не может.        Девушка посмотрела на Микаэля, который первым озвучил ей предположение о том, как именно она могла быть связана со Зверей. По виду того было заметно, что он не спешил озвучивать остальным догадки. Рафаил же проследил за её взглядом и стыдливо опустил его к носам своей обуви, не намереваясь вступать в качестве оратора предположений.        «В какие игры они задумали играть?» — оценщица заняла наблюдательную позицию.       — Если верить словам одного из нечестивых, то Зверь давно желал сменить власть на небесах и надеть на себя корону, — озвучил юрист. — Иными словами, он намеревается стать новым божеством.        — А такое вообще возможно? — уточняет Кассиэль.       — Низвергнуть бога может лишь равная по силе ему энергия, потому свет всегда борется с тьмой, но оба в равных количествах существуют в этом мире. Они уравновешивают друг друга, — пояснил темноволосый юноша. — Век Отца рано или поздно подойдёт к концу, потому на своё место он готовил… меня, — последнее звучало из его уст крайне неуверенно.        — Что ещё успел сказать гадёныш о своём новом хозяине? — рявкнул вопросительно Фурий.       — Упомянул, как это все любят, моего отца и меня, — с уставшей улыбкой ответил Давид. — У Зверя есть имя, но его тщательно скрывают. Смею предположить, что он это делает нарочно, чтобы набраться достаточно сил.        — А Зверь может завладеть телом и заполучить статус «бога»? — девушка понимала, что уточнения не самое вразумительное, но в данной теме она была новенькой и позволяла себе терпеть укоризненные взгляды начальства.       — Статус? — хмыкнул Сомнус. — О природе богов даже мы знаем немногое, пусть и живём дольше всех в этой комнате. Сместить Элохима может лишь один из его сыновей или возросшая в силе одна из его частиц энергии. Но даже великие серафимы на подобное не осмелятся.       — А вдруг Зверь – это как раз часть той самой божественной энергии, но противоположной по природе? — Одри начинала привыкать, что ей приходилось рассуждать в подобном ключе.        — Тогда нам стоит поторопиться, чтобы конец света не настал, — Давида даже несколько забавил имеющийся расклад. — Или небесная канцелярия обезопасила себя и от этого?       — Это не смешно, Давид, — один из начальников грозно посмотрел на демона. — На кону существование всего мироздания, грядёт настоящий хаос, в котором не выживет никто.        — Но если не ошибаюсь, это ведь Элохим вас послал на землю, дабы предотвратить пришествие Зверя? — оценщица взглядом перебегала с одного коллеги на другого. — Он не давал никакой дельной инструкции, если предвидел нечто подобное? Или нам всем суждено действовать вслепую?       — Пути Отца неисповедимы, — печально подметил Рафаил. — Наше дело было и нашим наказанием.        — Вот только не надо жаловаться! — длинноволосый ангел посмеялся реплике юноши. — Элохим достаточно мягко обошелся со всеми вами и вы должны быть благодарны. А теперь, — он выпрямил свой змеиный стан, — займетесь поисками артефактов. Мы не знаем, как именно сейчас питает себя Зверь, но мы должны предотвратить его контакт с реликвиями мироздания.        Одри приоткрыла было рот, дабы уточнить, о каких артефактах идёт речь, но вышестоящее руководство поспешило ретироваться. Это было знаком, что собрание окончено и следовало всем расходиться. Все астрейцы быстро скрылись в своих комнатах, лишь спину кудрявого демона девушка не смогла упустить из виду. Ватный язык не поддавался словам, что застыли на его кончике, но оценщица проделала всевозможные усилия, дабы позвать того:       — Давид, — она замерла между своей комнатой и его, что, как оказалось, была соседней.       — Ведьмочка, — его не нужно было просить, он обернулся сразу и подошел так быстро, как того позволяли ноги.        Она не осмелилась взглянуть в его глаза, сперва сделала глубокий вдох и прикрыла глаза.        — Значит, демон? — то не звучало упрёком, но ей лично хотелось услышать признание от него.       — Если для тебя это такой недостаток, то готов заверить, что он у меня единственный, — обольстительная улыбка не прошла мимо его губ. — На деле я переживал, что это оттолкнёт тебя…       — Нет-нет! — Одри в удивлении подняла на него распахнутые глаза. — Мне стыдно, что мы не начали с утра разговор и я вынудила тебя метаться в догадках весь день. Мне очень жаль, — уголки её бровей приподнялись, образуя едва заметную морщинку. — Я очень хотела поговорить, но не совсем о твоей природе… — она покосилась на дверь своей спальни.        — Веди меня, моя ведьмочка, — с задором и воспарявшим духом произнёс мужчина.       В спальне говорить с ним всегда было комфортно, словно в этих стенах никто не мог их подслушать, равно как и внутри этой комнаты, пока они были в ней, всё остальное переставало существовать. Одри боялась присесть на кровать, поскольку мысли потоком изливались в её голове, следовало как можно быстрее дать им волю и не медлить более. В настоящий момент она могла сравнить себя со школьницей, что изъяснялась со своей первой любовью на заднем дворе школы. Крайне наивно и глупо, но до невозможного терпеть более.        — Давид, — девушка словно пробовала его имя как в первый раз, оно отдавало кофе и корицей, лёгким цитрусом и негой терпкого мускуса. — Ты значишь для меня многое, сама поверить не могу, как быстро это чувство появилось во мне к тебе. И мне не просто нравятся, я люблю все знаки внимания, что ты оказываешь мне. Я люблю, как ты гладишь и целуешь мои руки, я люблю, как ты остаёшься на ночь отгонять мои кошмары, а после утром видеть тебя первым делом, — она смотрела на него без отрыва, прямо в глаза, что поблескивали в слабом свете комнатных ламп. — Я люблю запускать пальцы в твои мягкие кудри, люблю слушать твой голос и совершенно неважно, будь то комплименты, шутки или рассуждения по делу. Я люблю то, как ты открываешься мне, и я искренне хочу верить, что ты действительно доверяешь мне, доверяешь себя. Потому что я полностью готова довериться тебе. Я боюсь того, кем могу стать под влиянием Зверя, но меня успокаивает мысль, что подле меня будешь ты. И лишь больше всего я не люблю грязную тень сомнения, что всё это для тебя, как бессмертного, могло оказаться минутным увлечением…        Оценщица с мгновение глядела в его глаза, а после, не выдержав, опустила вновь свои. В её жизни были отношения и увлечения, были эксперименты, в которых она отчаянно утопала, лишь бы смыть благочестивый след отцовских учений. Но ещё ни разу доселе ей не хотелось вымолвить столько слов перед человеком. Если Одри, чтобы испытывать подобное чувство, следовало полюбить демона, она не жалела нисколько. Лишь подтверждение своих сомнений девушка отчаянно страшилась услышать.       — Одри, — едва уловимым шепотом позвал её мужчина, — знала бы ты, что именно разожгла во мне неделями ранее, что распалила сейчас. Не мне указывать женщине на её глупость, но твои опасения были напрасны, — он взял её руку в свою, предварительно жестом спросив. — Ты значишь для меня всё, и я даже поверить не могу, как быстро ты пробралась в моё сердце. Но жизнь бессмертного меня научила тому, что раз ангелам и демонам есть место в этом мире, то и моей любви тоже есть место. Она ждала меня и в итоге плавно вошла в двери этого агентства, после чего отпускать её мне не захочется ни на миг.        Губы Давида принялись оглаживать каждую костяшку руки девушки, делал он это, не сводя своих глаз с неё. Каждый поцелуй трепетом проникал под кожу и поступью сотни маленьких бесов устремлялся к самому сердцу. Одри свободной рукой очерчивала черты дорогого глазу и душе лица, проходилась по подбородку и застыла у самых краёв губ, когда тот оторвался от её ладони.        — Подозреваю, что на нас уже весит клеймо, — она тоже перешла на шепот, чтобы даже молчаливые стены их не услышали. — Если ты сын…       — Тише, — он прикоснулся её рукой к своим губам, так, чтобы пальца едва дотрагивался кончит языка при каждом слове, — если я и люблю тебя, то целиком и как Давид. Я бы принял, откажись ты от меня, но отказаться от тебя – это выше моих сил, а их у меня много.       — Я не откажусь от тебя, — Одри следила за его губами, что влагой задевали её палец. — Я хочу быть рядом и любить тебя.        — И именно это меня пленит в тебе больше всего, — другая рука демона прижала девушку к его телу, — наши желания схожи.        Она не медлила, убрала руку от его губ, прильнув к ним первой. В этот поцелуй каждый вкладывал то, что поспел изложить за вечер словами. Ощущать его аромат на своей коже было подобно сладчайшей неге. Они были в одежде и в шаге от спального ложа, но позволяли сперва друг другу насладиться именно губами. Давид отстранялся медленно, давая оценщице вкусить всю усладу его любви и желания, он плавно проходился по шее, какую девушка с охотой подставляла. Они не стремились забыться в мгновении страсти, каждый желал расписать на невидимой странице их истории свои чувства сквозь язык тела. Они готовы были им описать то, что не давали изложить мрачные думы, какие порой окутывали далеко не только смертных.       Осторожно, совсем без нажима мужчина пригубил участок нежной кожи, заставляя девушку сжать натянутую ткань рубашки на его спине. Тонкие пальцы переместились к пуговицам на груди, вынуждая те наконец покинуть свои петли и развести берега одежды. Давид вверял ей первенство, потому как именно охота, с какой она действовала, с какой любила, распаляла в нём то самое пламя. Жгучее, несгораемое, вечное. Его было приятно ощущать в груди, равно как и прикосновения девушки, что лёгкими поцелуями покрывала обнаженную грудь мужчины.        Она отдавалась ведомому чувству, что проступало закатным теплом и проблесками морских волн на берегу. Губы оставляли влажную дорожку вплоть до самой последней расстёгнутой пуговицы. Давид приподнял её подбородок, останавливая в задуманном. Воспользовавшись заминкой, демон приподнял на руки оценщицу и отнёс её прямо на кровать.        — Я люблю твою инициативу, люблю всё, на что падает твой взгляд, но позволь в этот раз мне тебя одарить, — он припал разгоряченными губами к шее девушки, что успела раскраснеться от страстных терзаний.        Одри не спешила себя освобождать от одежды, она следила, как то делал мужчина. С особым трепетом и уважением, больше, чем плотской любовью. Он глядел на неё вовсе не как на смертную, чьё тело могло даровать ему наслаждение в минутном забвении. Давид возносил каждый сантиметр, что обнаженный, что укрытый, выше собственного чина, которого чурался долгие годы. Не просто любовался, он взглядом одним ласкал её, утопал в божественностисвоей избранницы.        Каждый поцелуй по телу оценщицы отдавался ответным стоном, что срывался с истерзанных губ. Во мраке наступивших сумерек, в час, когда на пороге всего сущего стоял конец света, хотелось не забыться, а именно напитаться любовью. Окунуться в неё с головой, как то бывает с телом на пляже, что разнежено зарывается во влажные пески. Так и в сей момент, когда кончик языка демона проходил от низа живота с белёсым шрамом до самой ложбинки, когда пламенные пальцы его спускали вниз по бёдрам её бельё, опьянённая негой девушка утопала в любви. Он двигался осторожно, реагируя на каждое движение любимой, что успевала вцепиться пальцами в его кудри. Давид не поскупился на отдельный, совсем невесомый, подобно дыханию прибрежного ветра, поцелуй разгорячённой плоти. От этого маленького жеста девушка прикусила свой палец. Ей мигом захотелось вновь ощутить его губы на своих, опалить демоническое лицо своим дыханием.        И он поддался её желаю, вернулся к ней и вобрал каждый поцелуй, что так жадно желала вверить ему его дорогая ведьмочка. Руки девушки не казались столь холодными, они прошлись по оголённому выпуклому торсу, не обошли и едва заметный животик, какой успел полюбиться ей за краткое мгновение лицезрения. Повелительным жестом она показала ему, какой предмет его одежды был точно лишним. Давид не без улыбки избавился от него. Он никогда не рисовал себе мечту, тем более явную, в которой была бы та самая, но сейчас, глядя на свою Одри, как та изнемогала от желания в унисон вместе с ним, мужчина осознал, что наконец оказался в своей мечте. В своём райском саду.        Девушка поддалась навстречу, ощутив его плоть в себе. Былой дискомфорт прошел, стоило ей привыкнуть и встретиться взглядом со своим демоном. Тот, в противовес своему характеру и первому впечатлению, не спешил отдаваться страсти и похоти, напротив, Давид двигался неспешно, даря как можно больше ласки и удовольствия ей. Оценщица же не убирала ладоней с его лица, с каждым толчком внутри Одри хотелось впиться сильнее в опухшие губы мужчины.        — Ты прекрасна, — пусть банально, это и сам Давид знал, но крайне искренне и необходимо вырвалось из него.       — Потому и твоя, — на выдохе произнесла Одри.       С подступающей кульминацией ускорился и темп. Что значил мир и распри небес и подземелья, когда два сердца, отпрянув от сомнений, наконец прижались друг другу и отдались любви? На коже проступали поцелуи летнего заката, когда за окном уже господствовала ночь осени. Они согревали друг друга не только в удовольствии, но и понимании. Каждый желал найти свою жизнь, не озираясь на призраков прошлого. И сейчас, ловя губами единый воздух в миллиметрах друг от друга, и демон, и ведьмочка осознавали, что их жизнь была прямо здесь.        Растекаясь не только в ускользающем наслаждении, но и друг в друге, они запечатлели эту ночь объятиями. Куда более крепкими, менее страстными, и по-настоящему родными. Давид не мог заставить себя заснуть, потому как под рукой его спало настоящее произведение искусства. Она была изящнее любой работы небесного творца, и, выбрав её, он не намеревался отдавать свою прекрасную женщину никому. Будь то безымянный Зверь или праведные заседающие Критериона.        Одри же прижималась к нему, утопая в аромате возлюбленного, что ограждал её от нервных и ночных кошмаров.