ch.15 — cahors

Будем внимательны друг ко другу, поощряя к любви и добрым делам. Не будем оставлять собрания своего, как есть у некоторых обычай; но будем увещевать друг друга, и тем более, чем более усматриваете приближение дня оного.

Послание апостола Павла, стих: 10:24

      Дэйна Скалли возглавляла подразделение ФБР, основной задачей которого являлось психологическое профилирование преступников. Его же все знали как «Отдел поведенческих наук», о котором в медиа за десятилетия со дня основания сложилось достаточное количество мифов и слухов. В начале своей карьеры девушка глядела на все заголовки и бегло составленные статьи с некой долей снисхождения — правду всё равно знала лишь она, но годы изнурительной работы взяли своё, и потому очередная статейка от пустоголового и напыщенного журналиста вызывала у неё неприязнь, если даже не отвращение.        На столе расположено было несколько дел, каждое из которых агент вычитывала до мельчайших подробностей. И сколько бы дополнительных материалов не подкалывали в папку, вопросы оставались открытыми. Убийца — нет, куда хуже — маньяк с отчётливо сформированной идеей и страстью к содеянному оставался на свободе. Помимо безымянного потрошителя по улицам сновали последователи ритуальных жертвоприношений, что оставляли на своих жертвах метки. В руках Дэйна держала полароидный снимок с очередного места преступления: в небольшом квадратике был запечатлен кровавый узор, нанесённый острым ножом, каждая рана которого формировала образ паука. Она постукивала уголком снимка по столу, тщетно собирая под данный ритм мысли. Будь то куча или выстроенная в ряд цепочка умозаключений — ничто ровным счётом не хотело обрисовывать картину от края до края.       — Бриджит Бишоп и Мэри Уоррен только недавно закончили академию и им дали столь сложное задание, — Дэйна перебирала в голове имена всех начальников. — Предположим, девочки хотели себя зарекомендовать в бюро, дело обычное и крайне знакомое всем. Вот только кто их всё это время консультировал?        В материалах о потрошителе не фигурировало ни одно имя. Ни намёка на того, кто мог знать о маньяке или произошедшем с девушками чуть больше, чем известно агентам. Прибыв на место преступления в Венефику-Морте, девушка сразу распорядилась о строжайшем допросе местного населения. К прискорбию, это ничего не дало, как и подтвердившееся алиби всех жителей. Мотивы были, но ни один из имеющихся следов не указывал на помешенных верующих той деревушки. Лишь сбитая листва в низине и содранный мох в некоторых местах указывал на присутствие кого-то постороннего.        — Наших ребят из лаборатории отправили по наводке капитана полиции, вот только полномочия её распространяются вовсе не на этот округ, — агент обвела в кружок распечатанную фотографию, подле которой уже была расписана выверенная сводка всех имеющихся данных. — С ней же были и люди из детективного агентства. Нельзя осуждать Уоррен за обращение к ним, поскольку наши начальники те ещё придурки, — она тяжело выдохнула.        Следом пристальный её взгляд пал на дело Эбигейл Хоббс, чья трагическая история успела вдохновить не одного публициста. После смерти матери она одно время лежала в психиатрической лечебнице «Гудлам», а после реабилитации и ложного обвинения её передали в руки доктора Чилтона, что прочно нажил себе репутацию безропотного экспериментатора в области психопатологий. И тут девчушке на помощь пришло знакомое агентство, среди посетителей больницы для душевнобольных преступников вновь были замечены капитан полиции и Одри Дюваль, некогда работавшая доктором в «Гудламе».        — Мейсон Гриффит, — словно добравшись до очередного пункта в отчёте, произнесла девушка. — Тела его членов семьи были обнаружены сотрудниками детективного агентства, сердца каждого из семейства вырезаны с хирургической точностью, что позволило отбросить косвенные обвинения в сторону мальчишки. Если в случае с Эбигейл, её подставил родной брат, руководствующийся идеей некоего культа, то здесь… Здесь вновь виден почерк потрошителя, которому надобно не просто превзойти жертву, а уже направить чужую руку на неё, как король повелевает палачом. Оба случая можно было бы считать разными, едва пересекающимися, если бы не те же отметины на телах Гриффитов, что и на жертвах Филиппа Мора. Этот после побега исчез с концами…        Агент Скалли слышала множество речей о том, что их отдел не имеет существенной пользы, держать такой штат сотрудников крайне затратно для бюджета — и ещё бесчисленное количество доводов и намёков, чтобы Дэйна покинула свой пост и перешла под покровительство более старших и авторитетных коллег. Девушка же нацелилась видеть не просто общую картину, на которой изображались трупы и жертвы, ей нужно было прочувствовать каждый сантиметр почвы, которую мог потревожить преступник. Любая частица эпителия, сохранившаяся под ногтями или в складках одежды жертв, имела значение для расследования. И даже сейчас, когда в бюро ритуальные убийства, как правило, перебрасывали из отдела в отдел как бейсбольный мяч через поле, лишь бы не поднять скандал в обществе и не натравить одну прослойку населения на другую, она видела в этом деле куда больше загвоздок, которые несли в себе далеко не один религиозный характер.        — Если для потрошителя важной частью в убийстве было возвышение над жертвой, её усмирение и поглощение, то культисты забирали кровь и оставляли метки вовсе не на свою корысть. За культистами явно некто стоял, иначе бы они так слаженно не работали… Но вот эти метки на лбах родителей и сестры Мейсона, — она не переставала тыкать себя в фотографии, что вызывали споры у её помощников, — явно были выведены совершенно другой рукой. Как и в случае с Бриджит Бишоп, к этому приложилась отточенная рука. Знания анатомии доведены до совершенства, нет всяких сомнений, что потрошитель имел отношение к смерти семейства Гриффитов. Манипулировал ли он Мейсоном и пытается ли спрятать свой след там, где успели натоптать культисты? — Дэйна пробежалась в хронологическом порядке по всем фотографиям. — И даже в случае с мальчиком доктор Дюваль успела отметиться, — глаза уставились в копию листа больничных посещений, где упомянутая числилась как опекун. —  Что я отыщу, если узнаю о вас чуть больше, доктор Дюваль?        Нервы сдавали, потому полароид в руках вскоре заменила сигарета. Агент Скалли не задавалась вопросом, почему девушка из сомнительного агентства так была обеспокоена судьбой детей. Её больше волновало, каким образом та или иная цепочка одним из звеньев задевала именно отставного доктора, чьё позорное изгнание из рядов медицины было столь бегло аннулировано.        — Надо поискать, с какими специалистами ещё пересекались Бриджит и Мэри, может быть дорога к потрошителю будет вымощена через агентство «Астрея», — хмыкнув, она отправила ещё не истлевшую сигарету в пепельницу.        Профессия обязывала агента Скалли проверять самые непримечательные на первый взгляд версии. А когда же в штате орудовал маньяк, чьи навыки в хирургии отличались от любительских, под подозрение мог попасть любой имеющий хоть какое-то отношение к делу врач. В её время преподаватели академии любили упоминать, что нередко виновным в деле оказывался тот, кто был более всех на виду. Одри Дюваль же помимо врачебной практики успела отличиться нападением на пациента, а свой дальнейший путь она прокладывала как оценщица в неприглядной организации. Данных о бывшем докторе было не столь много, чтобы зацепиться и начать щипцами дюйм за дюймом вытаскивать на поверхность, но Дэйне подсказывала интуиция, взращенная потерями и ошибками, что сбивали с ног любую кроху уверенности в своей квалификации, — девушка не была лишь прохожей в каждом деле.        Внутренняя база, которую агент, как ей казалось, перелопатила и изрыла вдоль и поперёк, услужливо напомнила о деле почти что тридцатилетней давности. Пастырь религиозной общины призывал к массовому самоубийству во имя некоего божества, а центральной жертвой выступила его дочь, которую чудом удалось спасти в ходе организованной операции отряда специального назначения. Дэйна, покручивая рыжеватые пряди, что у кончиков уже изрядно изломались, вчитывалась в имя, которое даже в личном блокноте было помечено красным.        — Ну и кто же вы: жертва или же хищник? — девушка покрутилась вокруг своей оси на откидном кресле. Взгляд сверлил доску, что была исписана именами и датами, которые сопровождали фотографии от криминалистов. — Или овечка, выхоженная волками и вкусившая кровь собратьев?

🕷️🕷️🕷️

      Его пленил каждый её взор. Даже не будучи знакомой с этой парой, нельзя было не уловить тот всепоглощающий жар любви, который они источали. Их чувства обогревали всё в округе, перерастая не просто в тепло, а целый мир, где цветы могли подставлять свои лепестки солнцу круглый год. Два любящих сердца, настолько чисто и без остатка, сотворили пристанище для тех, кто покинул мир живых и оказался по ту сторону бытия.        Немного смуглый мужчина с проступившей чёрной бородой сидел у ног своей госпожи и неустанно глядел на её лик, на котором переливались все прелести закатного неба. Пальцы его были усыпаны золотыми перстнями, цепи спадали с его плеч и пояса, но самое драгоценное находилось напротив него и ладонью придерживало округлившийся живот. Он улыбался так ярко, что ночь могла никогда не наступить, — настолько свет переполнил его тьму, что тот забылся о своей природе, поглощенный счастьем.        «Кажется, это и есть Соломон.»        Одри впервые отчётливо осознавала своё нахождение во сне. Она не спешила с пробуждением, но и не старалась тревожить образы, навеянные ей извне. В мужчине она сразу разглядела знакомые черты, которые унаследовал любимый, а женщина на мраморной скамье, укрытая тенью раскидистых деревьев, непременно являлась матерью Давида. Взгляд, с каким Соломон смотрел на свою супругу, показался столь знакомым, что губы девушки дрогнули в ясной улыбке. Она обращалась и к солнцу, питающему своими лучами землю, и к паре, которая нежилась единением и чувством, низвергающем весь холод божественного и возводящим людское выше всего мироздания.        Уверенная, совсем неспешная поступь заставила её обернуться — к паре подошел юноша, чья кудрявая копна ореховых локонов была так мила оценщице. Давид поклонился матушке и поздоровался с отцом, не скрывая своей радости и предвкушения знакомства с новым членом семьи. Женщина протянула руку и позволила приблизить ладонь сына к месту, где вовсю билось крохотное сердце. Юноша так заулыбался, глядя на живот матери, отчего отец подбадривающе похлопал того по плечу.       — Настанет день, и ты будешь гладить ту, в чреве которой будет подрастать твой ребёнок, — Соломон говорил без тени сомнения, и сын искренне верил его словам, внимал каждому слогу.       Всё вокруг мало походило на ад, каким рисовали его многочисленные религиозные писания и былины, из которых сложилось представление об этом месте у большинства смертных. Сказочно тёплый пейзаж проникал под кожу и заставлял забыться в этом упоительном состоянии, когда ни тело, ни душа не требовали более, а лишь наслаждались созиданием своего существования в этом мире. Одри любовалась родными краями своего возлюбленного, потому не заметила, как перед глазами сменилась картина.        Дымка рассеялась и представила ей уже внутреннее убранство дворца. Взору девушки открылся вид на фонтан, о котором некогда говорил Давид. На краю каменной чаши сидела женщина, та самая, что мгновениями ранее огораживала своё дитя под сердцем. Она перебирала монеты и нечто шептала каждой из них, прежде чем кинуть те в воду. Уединение её нарушил Соломон, чей туманный взгляд отчётливо проглядывался из-под тяжелых бровей. Опущенные плечи и сутулый стан — в нём не читалось былого озорства и величия, царь Тьмы был сломлен и едва плёл свои ноги к любимой.       — Снова тебя донимают? — обеспокоено подняла глаза на него женщина.       — Лишь один, — он припал к её ногам в бессилии и возложил голову на колени, будто вот-вот был готов с ней распрощаться, — мне невыносимо мыслить, что он, самый мерзкий из возможных, самый гнусный из существующих, является частью меня. Гоэтия, душа моя, — мужчина вознёс свой взгляд к любимой, — что же мне делать? Как уберечь Давида от этой же участи?        Гоэтия ничего не ответила, её пальцы ласково прохаживались по вискам мужа, очерчивали все закутки, куда могли спрятаться неугодные думы. Одри с жадным вниманием ловила каждый жест, подмечая, как царь Соломон исцелялся от своих кошмаров. Женщина совсем невесомо коснулась губами его лба, прижала к себе сильнее, ограждая от неуёмных голосов, что норовили изъесть её супруга живьём.       «Легион Соломона был его сущностью. Множество отголосков тьмы в самой её сути. Каждый из них обладал своей волей, которую обуздать в одном лишь сосуде было крайне тяжело,» — змеиное шипение вновь проникло в голову оценщицы, прерывая её наблюдения. — «Думаешь, богам всё под силу, даже обуздать свою силу? Она безгранична, она необъятна, потому всегда требовала разрушений. Его братец, Элохим, поступил умно, потому и разделил свою силу на составные части…»       Перед глазами возникли две сферы чёрного и белого цвета. Они не привлекали взглядов сидящих у фонтана, потому Одри с опаской поглядывала на них, надеясь, что те не приблизятся к ней. Логика подсказывала, что всё демонстрируемое оказалось в её голове лишь с подачи Зверя. Он хотел, чтобы она увидела всю историю с самого начала, хотел окунуть с головой ту, чьё тело намеревался вероломно подчинить себе, да так, чтобы в этом омуте лёгкие девушки затрещали от напора кровавых вод.        От белой сферы отделилось несколько более мелких, какими и предстали последующие представители света: серафимы, херувимы, престолы и начала. Тёмная же оболочка оставалась неизменной, но чернота в ней сгущалась, образуя тревожные импульсы на ровной поверхности сферы.       «Соломон побоялся, что не удержит в узде отдельно взятых бесов, потому держал всё при себе. А они сводили его с ума,» — голос звучал крайне нахально, довольствуясь тем, что слетало с невидимых губ. — «Он надумал, что любовь упрячет его от безумств, понадеялся на семью и счастье у домашнего очага. Вот идиот, не правда ли? Кто вообще в здравом уме будет верить таким богам?» — Зверь сам ответил на свой вопрос громким хохотом, что разрывал голову девушки изнутри. — «Гоэтия! Очаровательная дама, не находишь? Давид унаследовал черты от обоих родителей, но я не уверен, что тут заслуга одних генов,» — голос стал более суровым. — «Ведь ему было положено принять своё наследие как часть своей природы.»        — Мамочка, что с папой происходит? — обеспокоенные глазки маленькой девочки забегали по лицу матери.        Одри оторвалась от сфер, что символизировали происхождение света и тьмы, теперь же пейзаж дворца утратил былые краски, всё пуще омрачаясь в темень и переливы грозового неба. Соломон метался по тронному залу, размахивая копьём и снося на пути хрупкие вазы и статуи. Всё, что было воспето им и его госпожой, летело сотней осколков на изувеченный землетрясением пол. Давид закрывал собой мать и сестру, пока буйствовал отец. Девушка ещё никогда не видела такого страха в нём. Юноша боялся не за себя — за родных, и за отца в том числе.        — Почему папа злится? — тонкий голосок терялся в изорванном подоле Гоэтии.        От оценщицы не ускользнули изрезанные багровые нити на её руках, как и многочисленные ссадины, проступающие меж потрёпанной ткани. Взгляд зацепился за разбитую губу Давида и фиолетовые подтёки, что разбегались по всему его лицу. Руки дрожали от невозможности прикоснуться к нему и унять всю причиненную боль. Царь Тьмы не просто буйствовал, он ликовал от урона, что спадал прямо с его рук на окружающий мир. Одри подорвалась вперёд, когда Соломон замахнулся копьём на сына, но тот замер, глядя сквозь неё. Она понимала, что никто её не видел, да и не мог, но опешевший взгляд царя отразил существенную перемену в нём. Девушка не решалась отступать в сторону, продолжая укрывать хрупкой спиной юного возлюбленного и его близких. Соломон протянул руку к лицу сына, притягивая того к себе слабым рывком.        — Укрой их, — он не смел глядеть в сторону дорогих ему, кому причинил столько боли. — А если когда-нибудь хоть на миг станешь таким же, — его чёрные глаза смотрели непроницаемо, он впивался в младшего взглядом, рассчитывая вбить слова в самое основание его сути, — уничтожь себя.        Мужчина отбросил копьё и с тем же резким движением оттолкнул от себя сына. Одри вновь бездумно хотела подхватить юношу, но опомнилась, не давая завладевать эмоциям собой полностью. Предчувствие и гордость подсказывали, что Зверь позволял ей проживать эти события ещё и затем, чтобы поглумиться над ней и упиться её бессмысленным сочувствием к прошлому.        — Вирсавия, пойди с братом в его комнату, я поговорю с папой, — Гоэтия кратко сжала дочь в своих руках, а после настояла, чтобы ту увел Давид. — Всё будет хорошо, — заверила уже его.        Одри не оглядывалась в сторону женщины, чья фигура мелкими шажками приближалась к некогда любимому человеку. Его беспамятство ранило сильнее любого удара, потому прекрасная госпожа, в чьих руках покоилась душа Соломона, с таким мученическим взором обращалась к своему мужу. До края уха долетела звучная пощечина и женский крик. Оценщица хорошо узнавала сие чувство, когда боль внутри семьи переполняла чашу и становилась полноправным членом и постоянным жителем гостиной.        Облака алого дыма скрыли от неё последующую картину. Неведение подстрекало девушку сделать несколько шагов вперёд, дабы приблизить зрительницу к настоящим руинам былого могущества. Земля была усыпана пепелом, небо застилали багряные тучи, с которых сыпались раскаленные искры. Ничто не было живо в здешних землях. Грудь Одри сжималась от подступающей скорби за всё сгинувшее. Вдалеке же виднелись знакомые две фигуры, чьи силуэты возвышались над окровавленным полем боя.        — Ты и сам совладать с ней не смог, как ты представляешь, чтобы с ней справился я? — доносились знакомые слова из уст юноши.        Давид противился не воле отца — он противостоял одному из создателей мира, чьё бремя никак не мог возложить на собственные плечи. Юноша наблюдал, как теряет рассудок его пример и герой, как тот иссыхает под гнётом собственного безумия. Он готов был укрыться сажей, лишь бы не слышать ещё одни речи царя. Одри же отчетливо ощущала, как в собственной груди отдавалось биение чужого сердца. Видеть повторно эту сцену и не повлиять на её исход было крайне мучительно.        Соломон приблизился к сыну и обхватил его голову своими окровавленными ладонями. Взгляд метался во все стороны, мужчину потряхивало, отчего язык в лихорадке бился о каждое выскользнувшее слово.       — Никто не справится с такой силой, Давид, брат мой давно утерял контроль, — мужчина косо посмотрел куда-то вверх. — Но в безумцы записали лишь меня. Рано или поздно то, что мы создали, рухнет. Чистый свет и непроглядная тьма высвободятся и начнут вершить уже новую историю. У всего есть конец, но я вверяю тебе наш дар, чтобы ты оттянул этот момент и, быть может, смог найти решение.        Давид смотрел на отца с печальным осознанием того, что тот уже спятил. Его слова не вязались в юной голове, он испытывал раздражение к тому, что отец в очередной раз пишет за него историю. Он хотел было приобнять старика, на чьём лице безумие и несгораемые пороки не смогли не оставить следа, но тот слишком быстро отпрянул от сына. Мужчина расхаживал в раздумьях, словно вёл диалог с ещё множеством других собеседников.        — Не всё то благо, что небесами писано, — туманно произнёс он. — Любой дар есть проклятье, не забывай об этом, сын мой, — глаза Соломона на мгновение озарились ясностью, какой тот прежде глядел на членов своей семьи. Он тяжело выдохнул, отчего впалая грудь ещё пуще опустилась, и с едва уловимой улыбкой произнес: — теперь это твой легион.        Давид в агонии упал на колени, руки его так и норовили растерзать голову, что изнывала от глумливых речей, которым не было конца. Подле него уже не было отца, а бездыханные земли сменились иной пустошью. Оценщица не рвалась оглядываться, веки её тяжелели и утопали в солёной влаге. Перед ней уже не был юноша, головой о песчаную землю бился любимый, каким она его и запомнила. Он не справлялся и карал себя за то, что бразды правления были тяжки для него, чем на то рассчитывал отец.        Девушка понимала, почему демон не рвался домой и не мыслил о троне. Его дом был стёрт и облачён в краски позорного клейма. В свой Одри нисколько не хотела возвращаться, как бы её не звала прежде несчастная подруга. Подняв глаза к небу, она с вызовом посмотрела, будто ожидая, что за ней наблюдали из пучин её бессознательного.        «Чего же ты ждёшь? Раз так велик, то не стыдись своего имени,» — девушка сжала руку в кулак, унимая дрожь, которая не покидала её даже во сне.        «О, я представлюсь, моя хорошая!» — голос в голове ликовал от её смелой попытки противостоять ему. — «И ты мне непременно в этом поможешь!»       Очнулась девушка в объятиях Давида, посапывающего в час расцветающего утра. За окном уже прохаживался дождь, что мелкой трелью обдавал брусчатку на улице и черепицу поместья. Более всего Одри хотелось прижаться к нему и не покидать полюбившегося плена. На лице мужчины лежала мирная гладь блаженства — трудно было представить, что некогда он пережил столько лишений и чудовищных терзаний.        Оценщица высвободила одну руку и осторожно, страшась потревожить сон, убрала завитую прядь с его глаз. Подушечки пальцев переместились к вискам и, повторяя движения, подсмотренные во сне за Гоэтией, старались придать духу возлюбленного чуть больше покоя. Кисти её не были пропитаны магией или небесной силой, но внутренний импульс подсказывал, как для неё важно будет попытаться понять его боль, а следом — постараться унять.        Сон оставлял после себя всё тот же мрачный отпечаток, но вместо неприятных воспоминаниях из детства, он навевал ещё больше опасений за будущее. Одри силилась не мыслить лишний раз о Звере, но тот упорно давал понять, что даже под собственной кожей ей не спрятаться от него, а значит она не в силах будет упрятать дорогих ей людей.        «Правильнее было бы думать о них всех, как о существах, но язык не повернётся подобное сказать…» — девушка ловила едва ощутимое дыхание любимого, что ласковым ветерком щекотал ей лицо. — «В сущности, это как с той собакой, что оказалась волком со слов Кассиэля. Невзгоды не меняются с природой человека, они продолжают ломать его и испытывать на прочность.»        Нагое тело под одеялом рядом с Давидом не казалось таким уязвимым, как ранее то рисовала оценщица. Она подозревала, что местами напыщенная уверенность и сквозившее в каждом жесте обольстительное очарование были частью защитного механизма, выстроенного не просто годами, а тысячелетиями. Одри не мыслила сравнивать их близость с её прежним опытом с мужчинами, поскольку и имён их она не запоминала, и чувств никаких не испытывала.        «Отец так упорно ограждал меня от демонов, запугивал ими, чтобы в конечном итоге я нашла свой покой в объятиях одного из них,» — девушка не скрывала, что в тиши своей комнаты любоваться ликом Давида было куда интимнее, чем ловить кроткие прикосновения в переполненной комнате. — «Никогда бы не подумала, что приду к этому, но мстить отцу не было бы столь приятно, как любить своего демона.»        Не успела усмешка сорваться с её губ, как к ним прильнули чужие, полные не остывшей за ночь страсти. Давид с довольной улыбкой смотрел на слегка оробевшую оценщицу, что поспела смутиться своей утренней медитацией. Мужчина плотнее прижал к себе возлюбленную, отчего руки Одри вовсю упирались в его грудь. Запах кожи демона не вызывал дурмана, на какой списывали любое помешательство средневековых дам, напротив, он плавно укрывал собой всё тело девушки, примеряя на неё свои самые лучшие ноты. Он не рвался вернуться к ночным ласкам, не сводил всё к продолжению, — лишь поглаживал её кожу, одаряя уже своим теплом, что не без того впитала в себя оценщица.        — Знаешь, это самое лучшее утро в моей жизни, — Давид уложил свою голову на плечо любимой, — если бы мне нужно было прожить ещё столько же лет, чтобы отыскать тебя, я бы непременно это сделал.        — Давай избавим друг друга от разговоров о нашей разнице в возрасте, — не без тени сарказма произнесла девушка. — Я должна с тобой кое-чем поделиться.       — Ведьмочка, я же юрист, — он в свойственной ему манере вскинул бровь, — обращаясь ко мне, лучше подбирать точные формулировки и «кое-что» мне едва ли о чём-либо скажет.        — Любишь издеваться не только над Микаэлем, я поняла, — Одри уловила его задор и не могла не пропустить смешок. — Я видела сон, — голос её уже сменил интонацию, — похожий я уже видела ранее после того дня в… — она не хотела напоминать ему о дне, когда действительно чуть не погибла, — … со мной разговаривал Зверь. Он временами прорывается в мою голову и начинает говорить со мной, но эти два раза он нарочно контролировал мои сны. Показывал то, что не имеет отношения ко мне, но связанно…       — … со мной, — закончил за неё Давид, будучи не менее серьёзно настроенным. — И что он тебе поведал?        — В прошлый раз я видела, как сражалась Фелония с Микаэлем, как скорбят Рафаил и Кассиэль по Астрее, — Одри поджала губы, — и как твой отец передаёт тебе свой дар… — последнее слово расплылось в её шепоте.        То, как он выдохнул, скользнуло мурашками по оголенной коже девушки. Напряжение читалась в каждом собравшемся мускуле на его лице, а хватка, в которой демон старался укрыть свою ведьмочку, выдавала неизлеченные раны, что сквозили из его души. Одри огладила костяшкой пальца линию его скул и совсем без нажима попросила взглянуть на неё. Одного движения было достаточно, чтобы мужчина подчинился и встретился взглядом с её.        — А сегодня ночью я видела твою семью, — даже раннее пробуждение не смогло скрыть в радужке глаз беспокойство девушки. — Я не смею расспрашивать тебя в деталях, что же совершил твой отец, я лишь хочу сказать, что причиненная им боль не является твоей ответственностью. Не поверю, что скажу это, но я благодарна Зверю, что он показал мне часть твоего прошлого, — её ладони не отпускали лица, что с нежностью было обращено на неё, — ведь теперь я лучше понимаю тебя. Я знаю, как впредь быть твоей опорой.        Давид глядел на оценщицу и не спешил подрывать свои губы в улыбке, каждое слово её служило крепким, закалённым доверием кирпичиком, который прокладывал за собой прочный фундамент. Даже если бы вся земля ушла из-под ног, он смог бы удержаться на своих двоих только благодаря своей любимой ведьмочке. Ей не нужно было волшебство и инородная сила, чтобы обеспечить магию вокруг себя. Ни одна фраза не способна была описать то счастье, что испытывал демон подле смертной. Он приподнялся и вновь плавным движением, не скупясь на заботу, приблизил к себе девушку. Губы его сами нашли её макушку, куда Давид и поцеловал, а затем снова и снова, попутно прижимая к своей раскалённой от трепета любви груди.        — Мне жаль, что так долго ты был один и никто не мог понять всю боль твоей ноши, — Одри льнула к нему, не отпуская рук, что держались за его спину. — Людям было легко ровнять тебя с отцом, но… Я знаю, что он не всегда был таким. И это самое ужасное – мириться с тем, кем ты становишься против своей воли. Давид, — она не переставала осторожно гладить демона, страшась задеть невидимую рану или шрам прошлого, — они не сведут тебя с ума. Я не позволю.        — Потому что ты уже сводишь меня с ума, — его интонация граничила между вопросом и пылким утверждением. — Я перестал жалеть о том, что мне навязали, с этим позволили смириться годы. Напоминания едва ли могут радовать, но… — он одним жестом поправил её волосы, что запутались во время сна, — … я бы не хотел, чтобы от моей ноши страдала ты. Что тебе ещё показал этот гадёныш?        — Он рассказал что-то о силе Соломона и Элохима… — девушка призадумалась, воспроизводя всю картину сновидения. — Элохим каким-то образом смог разделить свою силу между другими своими воплощениями, а Соломон оставил контроль силы себе. И это привело его к безумию… — Одри с тревогой посмотрела на мужчину. — Как думаешь, зачем Зверь показал мне историю происхождения богов?        — Возможно, тут он сделал подсказку мне, — Давид призадумался. — Если я правильно понимаю, один из голосов, что составляли Ключ Соломона, так называемый дар моего отца, снискал поддержку на земле и, как я говорил ранее, вознамерился стать новым божеством. Я убил столетия на то, чтобы научиться подавлять этих тварей, но иногда они продолжают говорить, так как стали частью меня и природой были обещаны мне. Но за столько лет… В этом и моя вина есть, если бы я так халатно не отнёсся к этому, быть может, мы бы куда быстрее смогли вычислить того, кто подвёл моего отца к пропасти безумия.        — А сколько всего этих… — девушка запнулась, — … голосов?       — Семьдесят два, — отчеканил демон. — Первое время я пытался игнорировать их, но пришлось учиться запоминать их, от этого даже хуже становилось. Был один, чьё имя лишь пару раз упоминали другие легионеры, но сам он со мной не разговаривал. Отсиживался и явно чего-то выжидал. Я и не трогал их, ведь мне спокойнее жить, — тут он выдохнул тяжело. — Если это действительно тот, о ком я думаю, и если он же стоял за случившимся с моим отцом, то…        — И ты не знаешь, что будет, если уничтожить один из этих голосов? — оценщица сразу уловила, как сей вопрос не понравился Давиду. — Нет всяких сомнений, что Зверь уже внутри меня, его последователи давно хотели дать ему плоть и кровь. Если уничтожить сосуд Зверя, полноправный хозяин этого легионера будет цел?        Мужчина замотал головой, во взгляде сразу появились суровые проблески. Он не хотел даже допускать подобных предположений.       — Этого не будет, мы найдем выход, — Давид говорил твёрдо, даже речи в зале суда так уверенно не звучали, — я найду выход.        — Зверь не хочет называть своего имени, значит он чего-то выжидает, — девушка не слушала юриста и в упор излагала своё. — Мы же можем нанести ему удар со спины? Если у тебя есть предположение на счёт его имени, мы можем его изгнать раньше, чем тот покажет себя? И если мне, как сосуду…       — Ты не сосуд! — его голос уже не звучал жестче, то был крик протеста. — Ведьмочка, любовь моя, — взгляд же отражал всю боязнь за ту, к которой он обращался, — все эти небесные прислужники хотят победить Зверя. Любой ценой. Мне же было абсолютно всё равно, что станется с миром людей и бессмертных. Мой отец давно гниёт в темнице, на нём неплохо отыгрались райские прислужники, что от былого Соломона уже ничего не осталось, а матушка с сестрой… Они разделили участь обычных смертных, я даже не знаю, где их могилы, но хочу уповать на то, что они прожили хорошую жизнь среди людей. Мне не за что было бороться, разве только за себя, но я живуч, как ты можешь посмотреть, — он комично оглядел своё тело. — Мне было безразлично, в каком мире я окажусь, какие интриги и повестку дня будут диктовать небеса. Но появилась ты, — Давид обнял уже её лицо своими ладонями, — и не то что внесла в мою жизнь новый смысл, ты дала мне новое дыхание. Как я могу позволить этим белобрысым пернатым отнимать жизнь у той, которую и так с самого рождения возносили на алтарь смерти?        «Он прав,» — осекла себя Одри. — «Я не хочу прощаться с жизнью, но и не готова своим спасением нанести вред тому, кто стал роднее плоти.»        — Я сделаю даже невозможное, лишь бы избавить тебя от этого бремени, — он укрыл её щеки медленными поцелуями, что своим прикосновением ощущались как самый настоящий плед. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты не знала, каково это, когда тебя разъедают на части изнутри, делят твою личность на лоскуты и паразитами живут внутри тебя.       — Но теперь я прохожу через это, — Одри перехватила его губы и сама одарила того трепетным поцелуем. — Я не расстанусь с жизнью, если моё спасение не окажется твоей погибелью. Избавь меня от речей, когда кто-то готов умереть за другого. Я хочу, чтобы мы жили ради друг друга. И потому будем бороться во имя этого.        — Отныне я не перестану говорить о том, как люблю тебя, — Давид ответил на поцелуй, не намереваясь отрываться от девушки.        Любимые губы дарили успокоение и тот сладкий миг забвения, когда чувства перекрывали невзгоды реальности. Одри вновь подставляла шею демону, отдаваясь уже утренним ласкам. За ними же последовали незамедлительные сборы, ведь вышестоящее начальство грозило новым заданием, куда более опасным для смертной. Давид услужливо и без всякой тени издёвки помог управиться оценщице с застежкой на спине, попутно любуясь красотой своей избранницы. Девушка положила руки тому на грудь, где по правилам этикета должен быть галстук, и сымитировала поправляющий его жест.        — Только не вздумай при всех бросать глазки в пол, — он приподнял её подбородок, демонстрируя всех раззадоренных бесов в его глазах. — Они могут попытаться пристыдить тебя, унизить, но ты…       — … я знаю, чего стою, — с заготовленной ухмылкой произнесла оценщица. — Я успела наслушаться за свою жизнь всяких сплетен, не думаю, что ангелы меня чем-то удивят.        На деле Одри не отрицала сущего волнения от осознания реального существования небесных жителей и божественного происхождения людей. Внутренне упорство и жажда до жизни, которой её лишали из раза в раз, не позволяли склонить голову в молчаливом послушании. Оставалось лишь принимать правила игры и адаптироваться к изменившимся условиям, как то присуще любому биологическому виду.        «Эволюционируй или умри. Помню-помню, профессор Синнер,» — повторяла в мыслях один из разговоров с Малеком.        Завтрак не встретил астрейцев звучными беседами, что могли бы раствориться за звоном столовых приборов. Кассиэль отстраненно пил крепкий кофе, а Рафаил то и дело поглядывал в сторону сада сквозь окно. В их жизни ничего не поменялось, они тысячелетиями жили со своей природой и едва ли задумывались, каково знакомиться с чем-то неизведанным доселе. Одри не хотела возвращаться к образу отца, что всячески пытался забить её голову религиозными наставлениями, но неприятными были даже не воспоминания, а то, что слова его оказались частичной правдой. Подобная вера извращала суть, но не искореняла её. Даже тот, кому меньше всего хотелось верить маленькой девочке, укрытой с головой одеялом в детском доме, мог быть по-своему прав. И никто не мог сказать, в какой момент правда каждого сливалась в одну большую ложь.       К ним спустился Микаэль, подав выразительно своим видом, что уже успел переброситься с руководством парой слов. Сомнус и Фурий не спускались, даже не созывали собрание, лишь передали через архангела новое поручение, какое должно было возлечь на плечи астрейцев на ближайшее время.        — Нам нужно вернуть один артефакт, — пространно произнёс мужчина. — Копьё Соломона, если быть точнее.        Все, включая оценщицу, невольно взглянули в сторону Давида, который на упоминание имени своего родителя не повёл и бровью. Девушка уловила лишь побелевшие костяшки пальцев, что укрывали крепкую хватку за стенками кружки.        — Неужели дядюшка решил собрать семейные реликвии? — с натянутой ухмылкой уточнил демон. — Что-то он затянул с этим.        — То, что Зверь уже на земле, не оставляет никаких сомнений, — проигнорировал его парирования начальник. — И в наших же интересах не подпустить его к Орудиям Мироздания.        Девушка не спешила расспрашивать, что именно из себя представляли упомянутые предметы. Собравшиеся в столовой ещё никогда не были такими серьезными и встревоженными подступающими событиями, которые никто не мог всецело предсказать. Рафаил, поджав губы, обратился к старшему:       — Отец так ничего и не передавал?        — Сомнус и Фурий несут его волю, сейчас Он ни с кем не разговаривает, — сухо ответил Микаэль, отведя взгляд, что говорил даже громче любых слов.        Оба ангела несли бремя покаяния пред своим творителем, Элохим был больше для них, чем отец земному человеку. Одри словила себя на мысли, что некогда, будучи совсем маленькой, мечтала услышать похвалу от родного отца, увидеть его улыбку, что обращалась бы лишь на неё одну. Это детское желание заполучить признание и любовь разрывалось в сердцах других от непосильного долга службы и возложенных рождением обязательств. Оценщице было совестливо даже мыслить, что она могла бы их понять, ведь ноша каждого в этой комнате была исключительной, а потому не ей судить и взвешивать чьи-либо стремления.        — Хорошо, — прервала она общее молчание, зная, что каждый занимал себя мыслями о Звере, — где находится это копьё?        — Под сердцем Богоматери, — отчеканил светловолосый архангел, — в Париже.        Ангелы и демоны переглянулись и согласно кивнули друг другу, не обращая внимания на вопрошающий взгляд девушки. Одри предполагала, что задание от такого руководства могло откинуть их за тысячи километров, но не мыслила даже о командировке в место со столь известным именем. И она не стала кривить душой пред собой, ведь очень давненько в ней поселилась мечта навестить Францию и, при сопутствующей удаче, разыскать свою бабушку, будь та ещё жива. Сегодняшнее время же не располагало к неге грёз, потому оценщица украдкой проводила астрецев, которых Микаэль отправил готовиться к отбытию, и осторожно подобралась к начальнику.        — А мне безопасно присутствовать во время поисков этого орудия? — почти шепотом спросила она. — Ведь Зверь уже внутри…       — Мы с вами лишь предположили это, — предотвратил её громкий вывод мужчина.       — Он посылает мне сны, в которых я вижу начало всех начал, — голос её не дрожал, но воображение упорно рисовало ужасающие картины последствий. — Внутри меня находится Зверь, одна из частей царя Тьмы. Микаэль, — она выдержала паузу, вглядываясь в почти прозрачные глаза собеседника, — я не отдамся ему, но я не хочу, чтобы из-за меня пострадали другие.       С каждой минутой, проведённой подле начальника после происшествия в церкви, девушка подмечала, как сильно трескалась его маска безмятежного спокойствия. Он высчитывал все риски и разрабатывал тактику на поле боя, а сейчас, когда ему вверено было вести небольшую группку отрешенных, архангел терялся при каждом шаге вперёд. Враг его был не мятежником и даже не плодом нечестивых духов — его сложно было обуздать одним мечом, как и сразить целой ротой. Губы Микаэля собрались в тугую линию, за которой он тщательно подбирал слова. Одри хотела заверить его хоть в чём-либо, но если вера трещала у небесных существ, чего стоили слова одной смертной?        — Наше руководство велело взять вас с собой, признаюсь, я бы очень хотел оградить вас от любых столкновений с опасностью, но… — он осёкся, поглядывая в сторону лестницы, — … боюсь, что в наше отсутствие «Астрея» не сможет похвастаться своей безопасностью. Теперь уж точно.        — Я ценю ваше беспокойство и участие, — девушка искренне улыбнулась, стараясь не сбивать настрой спешно. — Мне трудно представить, какая ноша лежала на ваших плечах, Микаэль, всё это время.        Мужчина ответил благодарной улыбкой, стараясь не выведывать, что именно предоставил в обозревание ей Зверь. В сей час, когда вопросы роились и кусались пуще диких пчел, следовало сохранять холодный, почти что ледяной рассудок, который мог бы устоять смирно, оказавшись перед неизведанным.        Через время у порога агентства стояли пятеро сотрудников, большая часть была налегке, но настроенная решительно. Кассиэль с особой бдительностью оглядывался по сторонам, словно что-то не покидало его мыслей и не давало покоя. Оценщица подняла на него взгляд, интересуясь, все ли в порядке у того. Парень отмахнулся и лишь пожал плечами.        — Волк из сада так и не выходит, — буркнул недовольно он. — Тоже не есть хорошо.        Одри вот-вот готовилась осыпать коллегу расспросами, но чужие пальцы бегло переплелись с её. Кудрявый демон оказался рядом, не страшась небесных предрассудков, и со всей свойственной ему манерностью повёл девушку к автомобилю. В аэропорт они выезжали на двух машинах, потому в салоне Давида на заднем сидении разместился притихший ангел. Оценщица то и делала, что возвращала к нему свой взор, проверяя благополучие его состояния, когда как тёплая рука мужчины, что не отпускала её всю поездку, служила слабым, но родным успокоением. Ей вовсе не хотелось, чтобы тот брал на себя ответственность за всех, пока другие оборонялись от его колкостей и шуток. Напускное служило не только защитной реакцией, но и тщательно выстроенной крепостью.        — К слову, — опомнилась девушка, когда вся компания приблизилась к главному входу аэропорта, — стоит ли спрашивать, почему часть из вас не полетела на своих?… — дабы не смущать их, Одри тактично опустила слово «крылья».       — И оставить тебя в полёте одну? — с громкой усмешкой вырвалось из юриста. — Меня бы с тобой точно не отпустили, — шепотом добавил он ей на ушко, — ведь первым делом я выкрал бы тебя и напрочь забыл о задании.        — Нам не стоит привлекать к себе внимание не только людей, но и других существ, которые нашу энергию почувствуют сразу же, — Микаэль проигнорировал перешептывание подчинённых, жестом указал остальным проследовать за ним.        За все своим тридцать с небольшим лет девушка не успела облететь даже родные Штаты, посему заглядываться на путешествие в Европу у неё не было времени. Париж многих пленил своим напомаженным антуражем, какой рисовали из века в век титанические литературные труды, а следом воспевали песни и облагораживали чёрно-белые фильмы. Внутри Одри, помимо наивных девичьих грёз, что продолжали покоиться внутри неё вопреки всей выстроенной выдержке, теплилась надежда сыскать ту самую родную кровь, чей рукой некогда была отправлена поздравительная открытка за океан. При всех затянувшихся ранах, что оставила на себе история её семьи, она рвалась узнать хоть толику того, что могло остаться нетронутым.        «Едва ли отец покинул бы дом, который разделял его взгляды. И был ли он тогда одержим идеями Зверя?» — Одри вглядывалась в пейзажи, что открывались за иллюминатором самолёта. — «То было так давно, возможно, бабушки и дедушки вовсе нет в живых…»       Дабы не тешить себя ожиданиями и не отвлекаться от первостепенной задачи, она вернула свое внимание к коллегам, что разместились рядом. В их с Давидом ряду было лишь два места, но соседние три занимали астрейцы, которые отчаянно старались походить на среднестатистических пассажиров борта. Микаэль сидел между демоном и ангелом, среди которых завязалась, как показалось Одри, первая за долгое время беседа. Юноша указывал парню на экран впереди, вероятнее всего, демонстрируя, как работает встроенный телевизор в сидении. Кассиэль, скрестив руки перед грудью, недовольно переводил взгляд собеседника на свой экран, убеждая того, что тот служил вовсе не для просмотра фильмов, а для отслеживания полёта. Краем уха оценщица отметила, как изучение технологий плавно перетекло в спор, в котором Рафаил готов был капитулировать, а бравый рыцарь уже вскипал от всей обстановки вокруг него.        — Они первый раз летят на самолёте? — шепотом спросила девушка у Давида.        — По всей видимости, Кассиэль – точно первый, — не без задора ответил он. — Телефон рядом? Я хочу заснять это и показать потом Фел.       Одри не сдержалась и театрально закатила глаза на подобную шалость возлюбленного. На долго их начальника, к большому сожалению, не хватило, потому яростно ткнув пальцем в экран напротив демона, Микаэль показал наглядно тому весь представленный  функционал. Тут уже сама оценщица не сдержала смешка.        «О, Фелония точно бы оценила эту картину!»        Перелёт предстоял долгим, к которому едва ли была готова Одри, но происходящие житейские, совсем человечные сцены между небесными коллегами, позволят ей откинуть страх не только самого пути, но и того, с чем им суждено было столкнуться по приезде во Францию. Опыт не позволял ей полагаться лишь на других, вверяя себя безоговорочно в чужие руки, но в коварных условиях каждая эмоция могла оказаться спичкой, что способна сжечь не один лес и не один город. Приводя своё дыхание в порядок первые часы полета, она возвращалась ко всем словам, что за последние дни служили чуть ли не единственным подспорьем в сегодняшних реалиях.        «Что бы не вычерчивало нам будущее, я хочу остаться собой. Сколько бы ссадин и шрамов это не принесло, я должна остаться собой,» — прикрыв глаза, девушка опустила свою голову на плечо читающего в полёте Давида. — «Это и будет моей силой.» 

🕷️🕷️🕷️

      Город любви, а некогда город мёртвых встретил их давящей поволокой тумана, что оседал на теле прохожих вплоть до самого носа обуви. Одри отметила, как Микаэль не терялся в здешних красотах, а выверенными шагами вёл их в нужном направлении. Она лишь поспевала оглядываться, разглядывая сквозь серую дымку резные капители и ещё не опавшую зелень листьев. Рукой она цеплялась за юриста, стараясь не оторваться от их рабочей процессии, пока глаза метались во все стороны, а кончик носа ловил дивные ароматы свежей выпечки, что смешивались с мокрым асфальтом и обдавали собой даже нёбо каждого растерявшегося туриста.        От неё не укрылась улыбка, с какой Давид поглядывал на неё, пока они шли. Притянув к себе ведьмочку, он носом зарылся в её изрезанную сединой русую капну, и прошептал, дождавшись, когда остальные отойдут подальше:       — Обещаю, нам удастся вырваться после всех дел и я покажу тебе Париж таким, каким его не видел ещё ни один кинотеатр мира, — жар его дыхания приятно обдал кожу, что не могло не пройтись приятной дрожью и по спине до самой поясницы.        Как только в навигаторе, который Одри включила для отслеживания их путешествия, показалась самая знаковая достопримечательность Парижа, она поняла, куда вёл их путь. Ещё весной оценщица читала за чашкой чая перед работой новости о страшном пожаре культурного наследия французского народа, а сегодня стояла пред ним. Нотр-Дам-де-Пари не терял своего готического величия, даже будучи окруженным строительными лесами и тентом. Девушка с опаской оглядела коллег, которых не смущало состояние объекта.       — Сейчас Собор закрыт для посещений, — в подтверждение она зачитала информацию с сайта. — Если это копьё находилось там, есть ли вероятность, что его переместили на время реконструкции?        — Такое точно не перенесут, — заверил её Микаэль, уверенно зашагав к главному входу.        Никто из астрейцев не мыслил оспаривать затею, напротив, все прошли за начальником, не колеблясь ни на секунду. Одри же степенно следовала за ними, притаившись в самом конце. Прошлое посещение церкви не оставило у неё изрядно позитивных впечатлений, потому, наблюдая за тем, как архангел толкал могучие двери, девушка готовилась встретить самых неприглядных созданий преисподней.        — Одри, — подал голос Кассиэль, — на этот раз не взду-…       — Я поняла! — оборвала его на полуслове оценщица.       На объекте подозрительно не присутствовало ни души. Никто не препятствовал им в проникновении, отчего всё убранство собора, укрытое копотью, давило на вошедших неприятным предзнаменованием. Запах гари за месяцы успел выветриться, но сажа устилала собой не только стены, но и пол, отчего боковые колонны нефа терялись в черноте и мраке. Некогда белоснежные своды, запомнившиеся всем своей завораживающей теменью, осевшей за время прежних пожаров, теперь утратили свои переливы на солнечном свету настолько, что даже погода не благоволила памятнику зодчества.        Дойдя до средокрестия, астрейцам открылся чудовищной картины взор. В ворохе строительных материалов лежали пластом изуродованные тела монахов и рабочих, багряные капли стекали по изломанным кольям и брусьям, на которые были насажены мёртвые. Девушка осторожно продвинулась за мужчинами, что более всего беспокоились о теле служащего, внутренности которого оплетали рукоять копья. Тот был намертво пригвозжден к полу.        — Они все здесь… — булькающим звуком выпало из окровавленного рта.