Глава 12

POV Дмитрий Воронцов Я сидел в своем кабинете в ожидании. После очередного клиента у меня еще немного времени, прежде чем должна прийти следующая пациентка. Мой взгляд скользит по экрану компьютера, где открыта её медицинская карта. Пока что это просто сухие строки – обычная информация, ни за что не цепляющая. — Полянская Ария Владимировна, – вслух проговариваю я её имя, пробуя его на вкус. Хм, родители явно какие-то фанатики. — ...20 лет... Из жалоб: тревожность, угнетающие мысли, панические атаки, кошмары... Интересно. Простые слова, но для меня они значат куда больше. Это всего лишь маска симптомов, за которыми наверняка скрывается что-то значительно глубже, грязнее. Но чтобы добраться до сути, нужно быть терпеливым. Моя работа в этом и заключается – отрывать по кусочку ту самую маску, пока не останется ничего, кроме чистого страха и боли. А пока, как всегда, начинаем с профессионализма. Мне не привыкать играть в дружелюбие. Раздаётся стук в дверь и Анна, моя секретарь, просовывает голову в кабинет. — Дмитрий Александрович, вы уже готовы принять пациента? Она немного волнуется, как всегда. Смешная девчонка, если бы она только знала, что кроется за этой вежливой улыбкой и мягким тоном. — Да, пусть заходит. Я её уже жду. Анна кивает и исчезает за дверью. Через несколько секунд в кабинете появляется новая пациентка. Полянская Ария. Ну, вот и она... Мой взгляд тут же пробегает по её фигуре, как по книге, которой суждено стать моей собственной. Худая, почти как тень. Бледная кожа – прямо призрак. Длинные волосы собраны в какой-то небрежный хвост. За ними, кажется, давно никто не ухаживал, да и сама она... Уставшие глаза с темными кругами, как будто она не спит уже вечность. И это меня радует. Она уже сломана... просто ещё не до конца осознает этого. Прекрасно. — Здравствуйте, Ария. Проходите, пожалуйста. Как вы себя сегодня чувствуете? — моё лицо сохраняет идеальное выражение профессионального участия. Глаза доброжелательные, но не слишком настойчивые. Вежливая улыбка. Это моя маска, она служит мне верой и правдой. Она слегка нервничает, находясь напротив меня. Это видно в её движениях, в том, как она держится, словно вся вжимается, пытаясь скрыться от меня. — Здравствуйте, — тихо произносит она, чуть дрогнувшим голосом. — Неплохо, спасибо... Немного нервничаю. Ну конечно, она нервничает. Её слова, её голос – всё это лишь покрытие, за которым прячутся страхи. Боится открыться? Это временно. Я увижу всё, что она скрывает. Это только вопрос времени. Я уже знаю, как подвести её к тому моменту, когда она вывернет свою душу наизнанку и преподнесёт мне её на блюде. В этом моя сила – я вытаскиваю всё тёмное наружу, и мне это нравится. Чем глубже боль, тем слаще становится моя работа. Но сейчас – только профессионал. Внимательный, понимающий, добрый врач, который поможет ей во всем разобраться. — Понимаю вас, — улыбаюсь я мягко, с лёгкой теплотой, и приглашаю присесть. — Пожалуйста, садитесь. В этом кабинете мы постараемся сделать всё, чтобы вам было комфортно. Я наблюдаю за тем, как она реагирует на мои слова. Замечаю, как её плечи сжимаются, она присаживается, ерзает, не находя себе места. Боже, как сладострастно на это смотреть. Маленький сломанный воробушек, который еще даже не подозревает, что он очень скоро окажется в клетке. Но пока что не будем торопиться. Время работает на меня. — Что вас привело ко мне? — интересуюсь, как если бы мне это действительно было важно. Хотя, если быть честным с самим собой, это куда интереснее, чем кажется на первый взгляд. Плавный, мягкий голос – инструмент, проверенный временем. Голос, который успокаивает, заставляет людей расслабляться. Он уже работал на десятках пациентов, и теперь я с удовольствием наблюдал, как его воздействие начинает медленно проникать и в Арию. Она на мгновение замялась, и я почувствовал, как её внутренние барьеры борются с желанием что-то скрыть. Но это не имеет значения – она здесь, в моём кабинете, и рано или поздно она раскроется. Все они раскрываются, а мне лишь нужно терпение. Ария вздыхает и начинает говорить. В её голосе слышны напряжение и страх. Она рассказывает о том, как ей тяжело справляться со стрессом, как панические атаки сжимают её изнутри. Обычные слова для обычной пациентки. Голос тихий, словно слова вытягиваются из неё с усилием, будто она боится, что это признают слабостью. Конечно, это самое простое для меня. Стресс, панические атаки, тревоги – всё это настолько заезженные темы, что я мог бы помочь ей вслепую, и в этом нет ничего интересного. Но что-то в её голосе, в её глазах – что-то тёмное, скрытое глубоко внутри – подсказало мне, что её история куда более мрачная. — Это нормально, что вы испытываете такие чувства, — произнёс я заученные фразы с идеально поставленным тоном. Создание иллюзии безопасности – это основа. Я видел, как она немного расслабляется. Я продолжаю задавать ей поверхностные вопросы о том, как она справляется с рутиной. Эти вопросы не требуют от неё погружения в личное, но они — мой ключ к её внутреннему миру. Она отвечает, осторожно, сдержанно, не спешит делиться. Отлично, как только барьеры спадут, можно осторожно вводить более сложные вопросы. Но не сейчас. Нужно быть осторожным, как хищник, крадущийся за жертвой. Ловить её шаг за шагом, вытягивая всё больше и больше, пока она сама не принесёт мне своё самое сокровенное. Ария упоминает, что рисует. Её работы мрачные, тёмные. Что ж, это многое говорит о её внутреннем мире. Типичное проявление депрессивного расстройства с элементами дисфорического настроения. Она в запутанном коконе своего негатива, погружена в это болото, и я буду топить ее в этом болоте еще сильнее, но сначала нужно выстроить доверие. — Это звучит очень выразительно, — я выражаю фальшивое восхищение. — Искусство может быть мощным средством для самовыражения. Вам важно понимать, что ваши чувства и переживания имеют значение, и это позволяет вам находить способ справляться с ними. Я наблюдаю за тем, как она отвечает, как её тело постепенно расслабляется. Маленькие детали – дрожь пальцев, лёгкое подёргивание уголков рта, зрачки, которые периодически расширяются. Всё это выдаёт её. Ария ещё не знает, что я уже вижу её насквозь. Как же это восхитительно. — Моё детство было далеко от стандартного, — начинает она. Вот оно. Вот тот момент, когда что-то действительно важное вырывается наружу. Я молчу, позволяя ей продолжить, не перебиваю. — У меня были особые отношения с родителями. Очень сложные. Они погибли, когда мне было 16... — голос Арии становится ещё тише, словно она не уверена, стоит ли мне это рассказывать. Её глаза чуть заметно дрогнули. Погибли? Причину смерти она не называет, и это меня интригует. Девочка, рано потерявшая родителей. В её голосе столько боли и недоговорённости. Это идеальная мишень. Родительская потеря – отличная почва для манипуляции. Можно играть на её чувстве утраты, вызывать воспоминания, взывать к её одиночеству, к её поискам кого-то, кто мог бы её поддержать. Но давить рано. Она только начала мне доверять. Я сохраняю нейтралитет. Не тороплюсь копать глубже, дабы не отпугнуть её. Ария слегка расслабляется, видимо, полагая, что избежала чего-то, чего не хотела касаться. Замечательно. Я вернусь к этому позже. — Я хочу подчеркнуть, что то, что вы рассказали, уже является значительным шагом. Не обязательно раскрывать все сразу. Если есть что-то, о чём вам пока тяжело говорить, мы можем вернуться к этому позже. — эти слова, словно опиум, постепенно усыпляют её бдительность. Она начинает чувствовать, что я тот, кому можно доверять. Я создаю этот фундамент специально для того, чтобы в будущем она могла раскрыться, обнажить все свои слабости и страхи. А я с жадным наслаждением буду их вскрывать. До крови. Вырывая один за другим наружу. Когда сеанс заканчивается, мы прощаемся. Ария уходит, а я сижу и думаю о ней. На этот раз, ко мне в руки попала такая невинность, такая одинокая, брошенная душа. И это возбуждает. Они всегда самые вкусные. Боль таких людей глубже, пронзительнее. И когда она уже прошла через своё первое страдание, так хочется вонзить ещё больше боли. Зачем лечить, когда можно разрушать? Когда я вернулся домой, моя жена Дана уже ждала меня, как обычно. Аромат стейка на гриле с розмарином и чесноком тянулся из кухни, смешиваясь с запахом красного сухого вина. Она всегда знала, что готовить, чтобы создать этот вид идеальной семейной жизни — картинку, которую мы оба поддерживали ради внешнего впечатления. Дана выбежала в прихожую, как только услышала, что я вошел. Она была в своем коротком шелковом халатике и этих нелепых махровых тапочках, которые казались ей очаровательными. Обняла меня за шею, прижавшись теплым телом. — Привет, дорогой. Я так соскучилась, — прошептала она с улыбкой, легко касаясь губами моей щеки. Я ответил сухим, почти машинальным: — Привет. Окинул ее беглым взглядом, мягко отстраняясь и целуя в ответ лишь для вида. Внутри же все оставалось ровным и холодным. Как всегда. Я направился прямо на кухню, игнорируя её слова о том, как сильно она ждала меня весь день. Она продолжала что-то говорить, но я уже не слушал. Моя рука привычно скользнула к бутылке вина, которое она всегда знала, как правильно подать — винтажное, дорогое, достойное того, чтобы быть у меня на столе. Да, Дана была молодой, красивой, воспитанной в благополучной семье, и идеально подходила для роли жены успешного психотерапевта. Женаты мы были несколько лет, и для окружающих наши отношения выглядели как идеальная пара. Она восхищалась мной, видела во мне почти идеал. Но для меня это была лишь очередная картинка, поддержание внешнего фасада. Внутри этих отношений ничего не было, никакой глубины. Я поддерживал порядок, потому что он был необходим. Ничего больше. Мы сели за стол. Она налила мне бокал вина и спросила, как прошел мой день. — Что интересного было на работе? — уточнила она с улыбкой, подавая мне тарелку. — Ничего особенного. Куча клиентов со своими тараканами, как всегда, — ответил я на автомате, не вникая в разговор. Всё было предсказуемо и рутинно. Даже её вопросы. Мы ели в тишине, вино медленно заполняло бокалы. Я наслаждался не столько вкусом, сколько ощущением контроля над каждой деталью этого вечера. Дана, как обычно, пыталась поддерживать беседу, но её голос был для меня фоном, лишенным какой-либо реальной важности. — Дим, — она сперва замялась, потом продолжила, — я вот думала... время идет, у нас все есть... Почему бы нам не попробовать? Мы могли бы задуматься о детях. Я уже не раз слышал этот вопрос. Напряжение внутри меня нарастало, но я удерживал спокойное лицо. — Я уже говорил тебе об этом, — ответил я чуть раздраженно. — Сколько еще раз мне повторять? Я не планирую детей. И не буду. Давай закроем эту тему. Она опустила глаза и кивнула, хотя на её лице читалась тихая грусть. Это был её способ снова и снова возвращаться к этому вопросу, словно думая, что однажды я передумаю. Но она не понимала. Дети? Это разрушит весь мой идеальный порядок. Я не собирался делить своё внимание или заботу. Всё должно быть под моим контролем, и дети точно не вписывались в эту картину. Поужинав, я отправился в спальню. Хотелось тишины, одиночества и, возможно, покоя после долгого дня. Но Дана вскоре последовала за мной, тихо прикрыв за собой дверь. Она стояла у порога, словно не решаясь сразу подойти. — Ты не забыл про свои супружеские обязанности? — её голос звучал мягко, почти шутливо, но за этим я слышал ожидание. Я не возражал, не сказал ни слова. Для меня это стало давно рутиной, лишённой какого-либо удовольствия или эмоций. Механическое выполнение роли мужа, как и всё остальное в нашей жизни. Я просто дал ей то, чего она ждала, без лишних разговоров. Последующие сеансы с Арией превзошли все мои ожидания. Я знал, что она раскроется, но не думал, что это произойдёт так быстро. Девушка доверялась мне с каждым разом всё больше, словно я был единственным, кто мог её понять. Мне даже не пришлось прибегать к изощренным манипуляциям или применять проверенные трюки. Она сама тянулась ко мне, как мотылек на свет. Девушка поведала о своих травмах, детских воспоминаниях, снах, панических атаках — всё это выходило из неё, словно волна, и я только подставлял руки, чтобы её поймать. Она упомянула, что её коллеги не понимают её, считают странной и замкнутой. Я, разумеется, поддерживал её, внушая идею, что она особенная, что её сложность — это не изъян, а уникальность. — Не каждый способен это увидеть, — говорил я, тихо внушая мысль, что её могут понять лишь немногие. А среди этих немногих был только я. Это всегда действовало безотказно. Я видел, как она начинала смотреть на меня другими глазами. В них отражалась надежда и вера. Вера в то, что я — её единственный спаситель. Именно этого я и добивался. Когда она почувствует, что без меня ее жизнь больше невозможна, — вот тогда начинается настоящая игра. Но один сеанс стал для меня по-настоящему значимым. Ария рассказывала о своих снах и панических атаках, мы обсуждали её страхи и фобии, как вдруг, словно невзначай, она произнесла: — Мои родители... они были членами религиозной секты... С первой же фразы я ощутил острый прилив удовольствия. Религиозная секта. Это было лучше, чем я мог предположить. В моём мозгу тут же закрутились десятки возможностей. Воспитание в среде сектантов оставляет глубочайшие психологические раны, которыми можно манипулировать, снова и снова раскрывать старые травмы, разрывать её на части, уничтожать и собирать по кусочкам по своему усмотрению. Я видел её перед собой, такую уязвимую, растерянную. Её слова стекали ко мне в уши, а я едва сдерживался, чтобы не проявить своего возбуждения. Это был по-настоящему "тяжелый случай", но именно такой, который идеально подходил для меня. Её можно было полностью контролировать, управлять, заставлять её думать так, как нужно мне. Разрушать её психику медленно, методично, изнутри. Я прекрасно осознавал, что с этого момента не придётся прилагать усилий. Эта девушка, с её ранами, привязанностями и страхами, была для меня безупречной марионеткой. Она уже начала привязываться, верить, что только я смогу спасти её. Она видела во мне не просто врача, но спасителя, к которому можно прибежать в любой момент. Я же, разумеется, планировал в конце концов разрушить эту веру. Третьего сеанса хватило для того, чтобы она позвонила мне глубокой ночью, едва держа себя в руках. Её голос был наполнен тревогой и безумием. Она просила меня приехать. Молила. Казалось, что она теряла рассудок, и знала лишь одно: я — её единственная надежда. Я улыбнулся в темноте, услышав её голос на том конце провода. Вот оно. Настал тот момент, когда я мог начинать снимать маску. Теперь, когда она полностью оказалась в моей власти, я мог показать ей своё истинное лицо. Настоящее, жестокое, садистское лицо. Я чувствовал, что скоро смогу реализовать свои самые тёмные фантазии. Она была готова. Готова для того, чтобы я ломал её снова и снова.