Глава 18

Я стою в густом, мрачном лесу. Небо затянуто плотными серыми облаками, создающими ощущение раннего заката, хотя наступил только полдень. Ветер лишь слегка колышет ветви высоких деревьев, создавая едва уловимый шорох. Я иду по узкой, извилистой тропинке, искривленной корнями и усеянной опавшей листвой, пытаясь найти выход. Моё сердце бьётся все чаще, тревога медленно, но неуклонно нарастает с каждым шагом. Я знаю, что иду уже очень долго, но усталости в ногах не чувствую — лишь бесконечное напряжение и страх. Выходя на поляну, я поднимаю взгляд вверх и вижу стаю ворон, которые кружатся надо мной, каркая и создавая неприятное ощущение беспокойства. Они не улетают далеко, а продолжают летать по кругу, ограничиваясь границами поляны. — Ария. Этот голос звучит как эхо, нечетко и размыто. Я опускаю глаза и вижу в конце поляны Дмитрия. Он стоит, не приближаясь и не отдаляясь, как призрак или галлюцинация. — Дмитрий! — кричу я, и на глаза наворачиваются слезы. Столь желанный и одновременно невозможный. Я начинаю бежать к нему, на глазах у меня появляются слёзы — слёзы радости, что он наконец вернулся. Но чем быстрее я бегу, тем больше осознаю, что дистанция между нами не сокращается. Он всё так же далеко, неподвижен. — Давай же, подойди ко мне, разве ты не соскучилась? — его голос звучит низко и нечетко, как будто между нами стена из стекла. — Я очень соскучилась, я бегу! — кричу я в ответ, но мои ноги кажутся оловянными, и я словно бегу на месте. — Ты не стараешься. Ты хочешь, чтобы я ушел? — его голос становится зловещим, и я ощущаю угрозу в каждом слове. — Нет! Не уходи, пожалуйста! — кричу я, из последних сил пытаясь приблизиться к нему. Внезапно передо мной появляется Илья Смаилов. Его образ мерцает, сменяясь: то он в белом балахоне, напоминающем церковную рясу, то в обычной современной одежде. Как чёртов телевизор, который не может настроиться на одну частоту. — Чтобы получить то, что ты желаешь, и продолжить свой путь, ты должна очистить свою душу, — говорит он мне, и его голос отдает металлическим звоном. Я взрываюсь от злости. — Нет, уйди! Прочь с моего пути! — кричу я в ответ, но он повторяет свои слова снова и снова. Вокруг меня начинают сгущаться тучи ворон. Они кружат все ближе и ближе, пока не начинают касаться меня своими крыльями. Их черные перья мелькают перед глазами. Я сотрясаюсь от ужаса, отчаянно машу руками, пытаясь отбиться от ворон, но они всё ближе, их крики режут слух, тело дрожит, как будто сама смерть окружает меня. Их становится всё больше. Вдруг я падаю на землю, и вороны начинают заклёвывать меня, их клювы проникают в плоть. — Пусть твоя душа будет чиста и обновлена! — голос Ильи раздается как гром, когда вороны начинают клевать моё тело. Они агрессивно выдирают куски плоти, обнажая мою грудь, и кровь струится, окрашивая черные тела птиц. Я кричу от боли и отчаяния, понимая, что не могу сопротивляться этому нашествию.Куски моей плоти вырываются из груди, кожа разрывается. Кровь брызжет в стороны, заливает ворон, моё лицо. Это невыносимо, это невозможно терпеть. Я чувствую, как моё тело разрушается, а боль накрывает с головой. — Очисти свою душу... Я вскакиваю с кровати, неистово крича. Звук, разрывающий тишину комнаты, сперва кажется мне чужим, диким, звериным. Только через несколько секунд до меня доходит, что этот вопль исходит из меня самой. Я размахиваю руками, пытаясь отмахнуться от несуществующих ворон, в панике ору, как будто они всё ещё здесь, клюют меня до смерти. Когда глаза, наконец, открываются, передо мной — знакомые очертания моей комнаты. Тьма. Лишь слабый свет ночника освещает угол комнаты. И вот, я понимаю — это был всего лишь очередной кошмар. Очередной кровавый и жуткий кошмар, который преследует меня с тех пор, как Дмитрий пропал. Сбросив с себя одеяло, я судорожно хватаю телефон с прикроватной тумбы и открываю WhatsApp. Дмитрия по-прежнему нет в сети, и последняя отметка о визите — почти месяц назад. Как это возможно? Как можно исчезнуть настолько? Злость поднимается во мне волной, затопляет всё существо. Это безумие. Почему я ничего не могу сделать, почему не могу узнать хоть что-то о нём? Почему я не знаю его жизни, его окружения? С кем он общается, что происходит? В порыве отчаяния хочется запустить телефон об стену. Пальцы сжимаются сильнее, но в последний момент я опускаю его обратно на кровать, сжимая зубы от бессилия. Я не знаю никого, с кем могла бы обсудить отсутствие Дмитрия, никто не сможет мне помочь. В голове одно: он был для меня всем. Без него вокруг только пустота и темнота. И эта неизвестность, это ожидание уничтожает меня изнутри. Я машинально задираю рукав пижамы, глядя на свежий порез на запястье. Кожа уже начала заживать, но боль всё ещё напоминает о себе. Новое желание причинить себе снова боль охватывает меня. «Может, попробовать на ногах?» — шальная мысль проходит сквозь голову. Резко поднявшись с кровати, на автопилоте хватаю сумку и начинаю искать в ней заветные таблетки — мои спасители, успокоительные. Наконец, нахожу. Выпиваю сразу две, запивая холодной водой из стакана. Но, даже проглотив их, я чувствую, как пульс по-прежнему остаётся учащённым. Тревожные мысли о том, что таблетки постепенно перестают помогать заставляет сердце колотиться всё сильнее. Я окончательно осознала свою безысходность, когда в аптеке мне отказали в продаже успокоительных. До этого таблетки всегда получалось достать без рецепта, и они хоть как-то помогали мне справляться с паническими атаками и кошмарами. Конечно, они не были столь эффективны, как Дмитрий, но без них и без его поддержки я ощущала себя на грани. Страх разрастался внутри меня, и я боялась, что в этот раз не останется ничего, что сможет его сдержать. Этот день стал точкой невозврата. После очередного трудного дня в книжном я вернулась домой. К счастью, Илья Смаилов больше не появлялся в магазине, но Лиза... Она все больше погружалась в его философию и методы. Она буквально жила его словами, цитировала его на каждом шагу. Это становилось невыносимым — я и Макс понимали, что она попала под его влияние, но ничего не могли с этим сделать. Она превратилась в его марионетку, и видеть это было ужасно. Зайдя домой я переоделась в домашнее, быстро перекусила тем, что нашла в холодильнике, и решила сесть за рисование. Это занятие когда-то помогало мне отвлечься от тревог и мрачных мыслей, особенно до встречи с Воронцовым. Я подумала, что сейчас самое время снова попробовать. Взяла чистый лист, расставила краски, достала кисти. Но чем дольше я сидела перед белым холстом, тем сильнее накатывало чувство беспомощности. Я провела несколько линий — и ничего. Внутри меня царил хаос, и вместо того, чтобы выразить его на бумаге, я только сильнее путалась. Картины, что выходили у меня из-под кисти, были мрачны, слишком темны. Это уже не были абстракции, как раньше, это были осколки каких-то ужасающих образов, как те, что виделись мне в кошмарах. Черные тени, красные пятна... и везде вороны, те самые из сна. Их тени заполонили весь холст. Я чувствовала, как теряю контроль. Каждая линия, каждый мазок будто бы увеличивали этот страх и напряжение. Мне стало страшно от того, что происходило на бумаге. Я больше не могла остановиться, я продолжала рисовать, руки дрожали, и я даже не замечала, что в какой-то момент начала сильно давить на кисть, почти ломая ее. Внутри росла какая-то звериная ярость, и я понимала — рисование больше не успокаивает, оно только погружает меня в еще большую пучину. Я бросила кисть. Она со стуком упала на пол. Рисунок остался незавершенным, и это меня сводило с ума. Я схватила холст с незаконченной картиной, не думая о том, сколько часов я потратила на его создание. В голове билось одно единственное желание — уничтожить, стереть, разрушить этот адский образ, который лишь отражал мой внутренний хаос. С отчаянием и безумием, я начала рвать его на мелкие кусочки, как будто передо мной был не холст, а хрупкие осенние листья. Каждый раз, когда мои пальцы хватали ткань, я чувствовала, как внутри меня что-то уходит, как если бы с каждым порванным фрагментом я избавлялась от части этого темного облака, сковавшего меня изнутри. Но облегчение не приходило. Мои руки рвали холст с такой силой, что я даже не заметила, как начала хохотать. Это был не просто смех — он выходил из глубины моей души, неконтролируемый, истеричный, раздирающий. Он заполнил всю комнату, отражаясь от стен и превращаясь в эхо, которое только усиливало мою агонию. Я не могла остановиться — от этого хохота по щекам начали катиться слезы, от боли в груди стало трудно дышать, но я продолжала смеяться, как сумасшедшая. Руки дрожали, сердце колотилось так быстро, что я его едва чувствовала. С каждой секундой я теряла контроль над своим телом и разумом. Когда я, наконец, полностью уничтожила холст, оставив от него лишь горстку рваных кусочков вокруг себя, настала новая волна ярости. Мой взгляд упал на карандаши, разбросанные на столе, и без раздумий я схватила их в охапку. Один за другим, я начала ломать их с дикой яростью, ощущая, как они ломаются в моих руках с треском. Казалось, что с каждым сломанным карандашом мои нервы рвутся так же — один за другим. Я швыряла обломки в стены, в пол, в мебель, не думая о том, какой урон наношу. Мне было все равно. В голове ничего не оставалось, кроме глухого, неистового крика, который доносился из моего горла. Я вскочила со стула, чувствуя, как мое тело вибрирует от агрессии. Мое дыхание сбилось, как после долгого забега. Грудь сдавило так сильно, что казалось, легкие перестали получать воздух. Я видела вокруг себя не комнату, а поле битвы — все, что меня окружало, превратилось в хаос. В моих глазах горело безумие, а в голове не было ни единой светлой мысли. Я схватила стул, на котором только что сидела, и со всей силы швырнула его в угол комнаты. Деревянная конструкция ударилась об стену с глухим звуком и разлетелась на части. Затем я обратила внимание на полку с книгами. Их аккуратные ряды раздражали меня своей правильностью, своей упорядоченностью. Внутри меня не было ничего похожего на порядок — лишь хаос и разрушение. Я подошла к полке и, не задумываясь, схватила книги, сбрасывая их на пол с таким остервенением, что их корешки раскалывались. Каждая упавшая книга сопровождалась моим рычанием, моим криком, который был похож на рев дикого зверя. Я не могла остановиться. Я рушила свою комнату, как будто пыталась разрушить саму себя. Швыряла вещи, рвала бумагу, выбрасывала все, что попадалось под руку. Это был момент полной потери контроля, момент, когда я больше не чувствовала ничего, кроме собственной ярости и безумия. В следующее мгновение я очутилась в ванной. Тихая, стерильная комната казалась укрытием от остального мира, но не для меня. В моем воспаленном сознании она стала ареной для окончательного падения, местом, где моя внутренняя пустота могла раскрыться в полную силу. Я осмотрела ее своими безумными глазами, взгляд метался по чистым белым поверхностям, пока не остановился на зеркале. Оно висело прямо передо мной, отражая обезумевшее существо, которое, кажется, я уже перестала узнавать. Я ненавидела его — этот образ, это искаженное лицо, лишенное покоя. Не думая, я подлетела к нему как пуля и со всей силы ударила кулаком в центр. Звон разбитого стекла разорвал воздух, и осколки с грохотом посыпались вниз. Они разбивались на кусочки, рассыпались по полу, как разбитые звезды, но они не приносили мне удовлетворения. Я посмотрела на свою руку — кровь. Моя рука была исполосована осколками, а кровь стекала тонкими линиями вдоль пальцев. Я рассмеялась — громко, злорадно. Этот смех отдавался эхом по стенам ванной комнаты, наполняя ее напряженной, зловещей энергией. Я опустилась на пол, колени ударились о холодный кафель, но я этого даже не почувствовала. Вся боль, физическая и эмоциональная, словно растворилась в густом мраке моего разума. Я начала перебирать осколки на полу, как ребенок, подбирающий игрушки. Наконец, мои пальцы нащупали самый большой и острый кусок стекла. Я сжала его так сильно, что он впился в ладонь, оставив глубокие порезы. Кровь заструилась еще быстрее, капая на кафельные плитки, и в этот момент в моей голове начало звучать только одно слово: «Очищение». Оно повторялось снова и снова, становясь все громче, проникая в каждый уголок моего сознания, заглушая любую другую мысль. Я прижала острый край стекла к своей ноге, почти машинально, как будто следовала древнему ритуалу. Первый порез был неглубоким, из него сочилась кровь, словно лениво вытекала, а я смотрела на это с каким-то отрешенным интересом. Недостаточно. Этого недостаточно. — Нужно больше... больше очищения, — шептала я себе, голос был прерывистым и почти умоляющим. Я сделала второй порез, чуть глубже, и почувствовала, как теплые струйки крови обхватывают мою кожу. Кровь — темная, густая — текла по моей ляжке, и я смеялась. Смеялась от осознания того, что видела, как разрушаю себя, но не чувствовала боли. Как будто боль, которая поглотила мою душу, больше не могла найти выхода через физическую боль. Я начала вонзать стекло снова и снова, с каждым разом все глубже. Каждый раз, когда оно касалось моей кожи, кровь начинала бить ключом, как если бы все мои страхи и страдания вытекали вместе с ней. Комната быстро наполнилась запахом крови, и я могла почти ощущать, как она высасывает из меня остатки жизни. Я видела, как моя нога превращается в месиво порезов и ран, но не могла остановиться. Стекло в моих руках становилось красным от моей собственной крови, и с каждым новым порезом мое безумие разрасталось. «Очищение... очищение», — звучало в голове все громче. Казалось, эти слова наполнили всю комнату, и они гнали меня дальше. Мой смех превратился в дикий, неистовый рев. Я была одновременно и зрителем, и участником своего собственного разрушения, видела, как мое тело подчиняется этому безумию, но ничего не могла сделать, чтобы остановиться. Сквозь хаос в своей голове, сквозь резонирующие в моем сознании крики и смех, я внезапно услышала что-то чуждое этому моменту. Стук. Глухой, настойчивый стук в дверь. Он звучал, как далекое эхо, проникая через толщу моих безумных мыслей. «Кто посмел прервать мой обряд?» — гнев вспыхнул в груди, как пожар. Какой-то дерзкий человек посмел нарушить этот момент, мой процесс, моё «очищение»? С яростью, которая лишь разрослась внутри меня, я вскочила с холодного кафеля и, выбежав из ванной, рванула к двери, моя рука резко дернула за ручку, распахивая дверь с такой силой, будто я готовилась разнести её в щепки. — Ты... — только и успела выдохнуть я, но слова застряли в горле. Перед глазами начали плясать черные мошки, все больше затмевая пространство. Мир вокруг закручивался в водоворот, а тело внезапно утратило свою силу. Каждая клеточка моего существа словно истощалась, погружаясь в вязкую тьму. Я попыталась удержаться на ногах, но веки начали предательски опускаться, тяжелеть. Мое сознание словно уходило куда-то далеко, в темное и бездонное. Веки закрывались, медленно, словно под воздействием невидимой силы, слабая улыбка исчезала с моих губ, а затем всё... всё остановилось. Последнее, что я ощущала — это как мои колени касаются пола, и мир вокруг угасает, растворяется в непроглядной тьме. Я покидала этот мир.