Глава 19

POV Дмитрий Воронцов Мой план начал работать. Точнее, начал сводить ее с ума, как и было задумано. Я видел, как она ломается, как постепенно слабеет, как ее разум все больше погружается в хаос. Манипуляция такого уровня — искусство. Вовлечь жертву в глубокую зависимость, создать иллюзию спасения и заботы, а затем внезапно исчезнуть — это один из самых надежных способов разрушить человека. И Ария, как и ожидалось, реагировала именно так, как я рассчитывал. Честно говоря, было забавно наблюдать за этим маленьким воробушком, который рвался к свободе, но с каждым моим движением заковывался в еще более крепкие цепи. Когда я отправил ей свою картину с запиской, а затем растворился в тумане ее иллюзий, я испытывал почти физическое удовольствие, представляя, как она будет копаться в своих мыслях, терзаясь догадками и вопросами. Это было похоже на хороший фильм — сцены напряжения, момент кульминации, и, конечно же, неизбежный финал, в котором маленькая, беспомощная жертва рухнет под тяжестью собственных страхов и привязанности. Признаться ей, что я — VD, было элементом игры, созданной специально для нее. Ария была настолько сломлена и впечатлительна, что даже мелочи могли стать для нее поводом для еще более сильных терзаний. Конечно, я сразу узнал о ее привязанности к моим картинам. Первый раз, когда она пришла на выставку со своими коллегами, я наблюдал за ней из тени, стоя на внутреннем балконе арт-кафе. Мое острое, как у хищника, зрение позволяло мне улавливать каждую эмоцию на ее лице, и я видел, как она заворожена моими работами. В тот момент я только больше убеждался, что она будет идеальной марионеткой. А когда она, не подумав, спросила меня напрямую, являюсь ли я художником, я едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Какая наивная девочка. Ее размышления были настолько запутаны, что она и сама не понимала, куда ведет эта бесконечная цепочка мыслей. Но это мне было только на руку — каждая ее навязчивая идея была для меня новым способом манипулировать ею, как угодно. В тот день, когда было открытие второй выставки, я знал, что она придет. Она не могла пропустить такое событие. Я специально перенес наш сеанс, бросив ей тот самый невидимый крючок — "мероприятие". Она должна была связать это с выставкой. Она должна была быть там. И она пришла. Но перед этим эта девчонка позволила себе чуть опоздать на мой прием. Это вывело меня из себя. Контроль — основа всего, и я ненавижу, когда что-то нарушает мой баланс. Опоздание — это нарушение границ, и она должна была за это заплатить. Видя, как она оправдывается, бедная, трепещет, пытаясь заслужить прощение, я чувствовал это сладостное наслаждение властью. Она была готова пресмыкаться, лишь бы я не сердился. Но ее напряжение мешало дальнейшей игре. Она не могла раскрываться так, как мне нужно, если будет тревожиться. Поэтому я надел свою любимую маску «доброго доктора», смягчил голос, задавая вопросы о ее самочувствии. Это сработало безукоризненно. Она расслабилась, погрузилась в свой рассказ, а я лишь ждал момента, когда вновь смогу ударить. Я слушал её, внимательно погружаясь в каждое слово. Лицо сохраняло образ сострадания и поддержки, но внутри я едва сдерживал своё удовольствие. Ария была словно глина в моих руках, и я продолжал лепить её, добавляя небольшие штрихи уверенности, хваля её за маленькие победы, но так, чтобы она чувствовала себя уверенной лишь в моём присутствии, чтобы её мир, её иллюзорное спокойствие рушилось, как только она оставалась без меня. Я был её единственным спасением, её якорем, а она даже не подозревала, насколько сильно зашла её зависимость. И вот, очередной подарок для меня — новое откровение. Я знал, что в её прошлом был кто-то, кто сломал её в детстве, и сейчас она упомянула о нем вновь. — Тот человек из моего детства... отец Исмаил. Лидер религиозной секты. Он снова появился в моей жизни... совершенно неожиданно. — она запиналась, сомневалась в правильности своих действий, но все же рассказывала мне свои историю. Я пробовал каждое слово на вкус. Лидер религиозной секты...Моё лицо сохраняло безмятежное выражение, но внутри я почти задохнулся от восторга. Ещё один манипулятор, человек, который раньше владел ею так, как собираюсь это делать я. Я не знал этого человека лично, но он уже заслужил моё восхищение. Он был первым, кто её сломал, и благодаря его усилиям она теперь пришла ко мне — сломанная, испуганная, но такая готовая к тому, чтобы её уничтожали снова. При случае я бы пожал этому человеку руку. Может быть, однажды я узнаю о нём больше. А если повезёт, встретимся с ним лично. Я поймал себя на том, что задумался слишком долго. Нужно было не упускать контроль. — Какие чувства ты испытала, когда увидела этого человека? — задал я простой, но такой необходимый вопрос. Голос был ровным, как и должно быть. Она рассказала о своём ужасе, о том, что едва не потеряла сознание в его присутствии. Потрясающе. Этот отец Исмаил оказал на неё даже большее влияние, чем я ожидал. Но это временно. Вскоре этот жалкий фанатик уйдёт на второй план. Скоро только я буду контролировать её разум и эмоции. С каждым её словом я лишь подтверждал свои догадки. Я слушал её, кивая и одобряя, но за кулисами моей вежливости была совсем другая игра. Я постепенно вбивал ей в голову идею о том, что только специалист, только я, могу помочь ей. Я начал с лёгких намёков, затем стал высказываться всё более прямо: без меня она не справится. Её сопротивление было практически равно нулю. Она безоговорочно соглашалась со мной, как будто все мои слова были истиной, высеченной на камне. Я едва ли мог сдержать довольную улыбку. Легчайшая добыча. Тёплая волна удовольствия растекалась по всему телу, когда я видел её полное принятие моих слов. Она поддавалась каждому моему утверждению, как маленький воробей, которого я мог раздавить, если захочу. Это чувство власти — оно было настолько сильным, что мне приходилось прилагать усилия, чтобы удержаться на месте. Это было для меня прямо как красное полотно для быка. Меня охватывало желание сломать её полностью. В каждой детали, не только психологически. Я хотел в ту же секунду наброситься на нее и раскромсать. Хотелось оставить увечья на её теле, на её коже, сломать ее хрупкие кости. Она была идеальной мишенью для этого — я жаждал её боли. Это был первый человек, которого мне хотелось ломать не только морально, но и физически. Хотя у меня есть уйма возможностей совершить это с кем угодно. Но я хотел только ее. Только Арию. Боль души и тела должна была смешаться в ней, и я собирался стать источником этой боли. Но время ещё не пришло. Слишком рано. Я едва ли сдержал себя когда после моего признания о том что я и есть VD мыпоехали в мою мастерскую. Она с восторгом рассматривала мое творчество, что мне только льстило и радовало душу. Она была зависима даже от моих картин. Славно. — Почему ты решил признаться мне? — Она стояла перед одной из моих незаконченных картин, вглядываясь в неё с удивлением и восторгом. Так мило. Я медленно подошёл к ней вплотную, наслаждаясь каждым мгновением её замешательства. Мои слова должны были ударить точно в цель. — Потому что я вижу, что могу тебе доверять, — сказал я мягко, моё лицо было серьёзным, но внутри я смеялся. — Ты особенная, Ария. Конечно я не удержался от небольшой лжи — приятной лжи, которая заворачивала её в уютное одеяло безопасности. Её глаза вспыхнули, я видел, как она проглотила этот крючок. Я знал, что такие слова заставят её сердце биться быстрее, заставят её ещё сильнее зависеть от меня. Я с удовольствием наблюдал за её реакцией. Она влюблялась всё больше. Её эмоции бурлили, и я чувствовал, что скоро смогу манипулировать ею настолько легко, что она будет готова сделать всё, что я скажу. И это был тот момент, когда я почти не смог сдержаться. Когда я провел рукой по её предплечью, её тело отреагировало мгновенно — вся она задрожала, словно готовая распуститься под моими пальцами, как цветок. Её реакция была столь явной, что я едва сдержал усмешку. Её можно было читать, как открытую книгу, — до абсурда предсказуемо. Каждый раз, когда я касался её, она замирала, пытаясь контролировать дыхание и эмоции, но, конечно же, у неё это не получалось. Она думала, что я не замечаю её волнения? Забавно. Но в этот момент я хотел большего. Её преданность, её готовность отдаться мне полностью, как и её страх, были лишь началом. — Я обещаю, я никому не скажу, — тихо и клятвенно проговорила она, смотря на меня глазами, полными преданности, почти как у ребёнка, который боится, что его накажут за малейший проступок. — Это останется только между нами. На лице появилась тёмная, едва заметная улыбка, такая, что могла показаться дружелюбной, если бы не мои мысли. Её обещания были бесполезны, как и попытки угодить мне. Конечно, она никому не скажет — она будет не в состоянии. Совсем скоро она станет абсолютно зависимой от меня. Каждый её вдох, каждый шаг будет продиктован только мной. Она будет дышать только тогда, когда я скажу, что можно. Она не сможет есть, не сможет спать, если я не позволю. А если вдруг осмелится выйти за пределы моего контроля, будет наказана. Жестоко. Больно. Без пощады. — Я знаю это. И я не позволю, — мои слова были резки и окончательны. Это был приказ. Она должна была понять, что за этими словами скрывается угроза. Я вдруг ощутил её пальцы в своём кулаке — тонкие, хрупкие. Сжал их сильнее, потеряв контроль на мгновение, и почувствовал, как её косточки хрустнули. Это возбуждало. Волна удовольствия захлестнула меня с головой, и я на мгновение позволил себе забыться, почувствовать силу, которую имел над её телом. Её испуг — это было то, что заставляло кровь стучать в висках. Она вырвалась, как пойманная птица, которая на секунду ощутила свободу, но я видел — она уже была моя. Несмотря на страх в её глазах, там было что-то ещё — что-то глубоко скрытое, неосознанное. Влечение. Желание. Она решила отвлечься, продолжив осматривать мастерскую, но я всё ещё ощущал её страх и смятение, как волны, расходящиеся по воде. Она пыталась задавать вопросы о моих картинах, но я легко уклонялся, отвечая поверхностно, не углубляясь в детали. Это было не для её ушей. В конце концов, она спросила о той картине, которая так её заворожила на выставке — картине с вороном и воробьём. — Картина с вороном... — прищурив глаза, я сделал вид, будто задумываюсь, хотя ответ был давно готов. — Она имеет личный символизм для меня, исходя из моей фамилии — Воронцов. Конечно, это было поверхностное объяснение. Лишь оболочка. Истинный смысл картины был куда глубже. Эта работа была не просто выражением моего внутреннего мира — это было предсказание. Пророчество. Ворон на картине был мной, а воробей — её воплощением. Моя добыча, уже сломленная, с вырванными внутренностями, беззащитная передо мной. И она даже не осознавала этого. — Значит, ты изобразил на картине самого себя? — спросила она, словно пытаясь проникнуть в мои мысли, но, как и всегда, я не дал ей этой возможности. Я знал, что она старается понять больше, но её попытки были тщетны. Это забавляло меня. Она надеялась раскрыть мой внутренний мир, но всё, что ей было доступно, — это видимость, которую я создавал. Конечно, ворон на картине — это был я, но не просто символ. Это был я, рвущий на части свою жертву, наслаждающийся её бессилием. Этот воробей — Ария. Эта картина была написана специально для неё, я создавал её, зная, что она понравится ей, зная, что её мрачный внутренний мир тянется к таким вещам, как мрак, смерть и разрушение. Она не осознавала, что это картина о её судьбе. О её будущем. — В каком-то роде, да, — ответил я, улыбнувшись слегка. Пусть ещё поразмышляет над этим. Она всё равно не сможет понять до конца. Ей не дано это. Её разум слишком слаб. Она продолжала бродить по мастерской, задавая вопросы, и я терпеливо увиливал, не давая ей вникнуть в суть. Она остановилась у моего рабочего стола, перебирая кисти и карандаши, и вдруг сказала: — Когда я впервые увидела твои работы, я заметила, что они напоминают мои собственные рисунки. Я тихо подошёл ближе, почти вплотную, чувствуя её тепло. Она напряжённо стояла у стола, ожидая ответа, но я знал, что мои слова затронут её ещё глубже. — Это определённо знак, — прошептал я ей на ухо, почти касаясь губами её шеи, — свыше. Она замерла, как под ударом тока. Моё дыхание ощущалось на её коже, и я ощущал, как её сердце бешено забилось, как она пыталась устоять на ногах, облокотившись на стол, чтобы не упасть. Эта зависимость, это влечение — я мог чувствовать её трепет. Она была близка к краю, готовая рухнуть в пропасть. И она упала. Она падала стремительно и быстро. Когда я решил исчезнуть из её жизни, реакция последовала молниеносно. Ария не заставила себя ждать. Мой телефон разрывался от её сообщений, каждое из них было пропитано паникой, беспомощностью. Она просила меня ответить, умоляла, как умирающий от жажды, который тянется за последней каплей воды. Её слова — «мне плохо без тебя», «кошмары возвращаются», «пожалуйста, скажи хоть что-нибудь» — каждое из них было как сладкий яд, разливающийся по моим венам. Она не могла даже представить, что я читал их все, наблюдая за её агонией. С каждой новой весточкой на моём лице расплывалась довольная улыбка. Мой план работал идеально, как всегда. Однако я не отвечал. В этом и был смысл. Я хотел довести её до точки, где она потеряет контроль, где всё внутри неё начнёт рушиться. Мне даже не нужно было вмешиваться — она сама справлялась со своим разрушением лучше, чем я мог себе представить. Время от времени я отвлекался на искусство, создавая новые картины, погружаясь в это темное наслаждение, но мысли об Арии были где-то рядом, в уголках сознания. Дома с Даной я почти не появлялся — она стала для меня пустым местом, картинкой для поддержания иллюзии нормальной жизни. Когда нужно было сбежать от рутины, я исчезал в своей квартире на окраине города, о которой моя жена не знала. Проститутки... они были временной заменой, но ни одна из них не могла вдоволь удовлетворить мои потребности. Даже закрытые встречи коллекционеров, где мои самые мрачные желания находили временное утоление, не приносили прежнего удовольствия. После появления в моей жизни Арии всё стало блеклым. И вот, две недели. Молчание. Она перестала мне писать, не проявляла себя никаким образом. Где же ты, мой воробушек? Что случилось? Неужели она натворила дел? В моём воображении всплывали образы её худого тела, истекающего кровью, безжизненного, истощённого. Я ощущал странную смесь волнения и нетерпения. Чёрт возьми, я должен это проверить. Один из вечеров. Я стою у её двери. Звоню. Тишина. Ещё раз. Никакой реакции. Всё внутри меня закипает от раздражения. Что она, черт возьми, делает? Я начинаю тарабанить по двери кулаками, гулко отдаваясь в своих ушах. Тихо. Никакого звука. Я уже был готов сломать эту чёртову дверь и войти силой, когда внезапно она распахнулась. И то, что я увидел, заставило меня застыть. Передо мной стояла она. Только это уже не Ария — это было её тело, истощённое, словно лишённое жизни, бледное, как мрамор. Её лицо... опухшие, красные глаза, следы высохших слёз. Она смотрела на меня, но её взгляд был пустым, безумным. Её ноги, едва прикрытые шортиками, выглядели ещё более худыми, чем я помнил. Но то, что по-настоящему привлекло моё внимание, — это кровь. Алая, густая, стекающая по её ногам. Порезы. Глубокие, рваные. Один на другом. До мяса. На миг во мне смешались эмоции. Шок и... вожделение. Как далеко она зашла. Как близко она была к полному разрушению. Моему разрушению. Эта картина — её разорванная плоть, истекающая кровью, — это было то, что я мечтал сделать сам. Я почувствовал острое возбуждение от того, что мог бы продолжить, что мог бы ещё сломать её, истощить до последней капли. — Ты... — попыталась что-то произнести она, её голос дрожал, как и её тело. Но в следующий миг её тело начало оседать, глаза закатывались, и она медленно, но уверенно падала на пол. Я успел подхватить её, прежде чем она рухнула, поймав её худое, почти бездыханное тело. В этот момент во мне вскипела ярость. Я перегнул палку. Чёрт, я переборщил! Я слишком далеко зашёл со своим отсутствием. Девушка сошла с ума, и это было видно по её телу, её порезам, её пустому взгляду. Она должна была истекать кровью только от моих рук. Только я мог ломать её, уродовать её плоть. Но сейчас она лежала в моих руках, её жизнь уходила, и я понял — я могу потерять её. Слишком рано. Чёрт, я ещё даже не начал по-настоящему играть с ней. Не начал ломать её так, как хотел. Не начал превращать её в ничто. Я не мог позволить ей умереть. Не сейчас.