Глава 21

Стук. Стук. Стук. Этот непрерывный звук отдается в голове, как пульсация из темноты, она заполняет каждую мысль, разрушает остатки здравого смысла, как разрушительные волны. Глухой и монотонный звук, без конца и начала. Я подрываюсь, резко открываю глаза, словно вырвавшись из невыносимого кошмара. Простыни скользят вниз, холод пронизывает всё тело. Снова кровать. Снова белые простыни. Но всё не так, как раньше. Этот холод... этот мрак. Я осматриваюсь. Серые стены, глухие и мрачные, как сама смерть. Лампа висит на тонком проводке, издавая тусклый свет, словно вот-вот погаснет и оставит меня в полной темноте. Запах сырости и медикаментов смешивается, от него начинает подташнивать. Окна закрыты решетками, через них не проникает ни луча света, ни дыхания свежего воздуха. Всё пропитано тягостной атмосферой безысходности. Я машинально тянусь к тумбочке рядом с кроватью. Личные вещи? Здесь ничего нет, даже воспоминания о том, что было до этого момента, кажутся далёкими. В тумбочке, как издевательство, лежит лишь эта чертова книга Смаилова. Господи, вы издеваетесь? Даже здесь он продолжает преследовать меня. Я захлопываю тумбочку, отодвигаю ее подальше от себя, как будто она несет заразу. Но стук не прекращается. Он звучит снова и снова, заполняя пространство, как зловещая мелодия. Я оборачиваюсь. На соседней кровати женщина стоит на коленях и безостановочно бьётся головой о стену. Глухие удары её черепа о бетонную стену создают этот стук, который разрывал мой мозг на части. Моя голова поворачивается в другую сторону. Возле окна сидит другая женщина с короткой стрижкой. Она сидит, обняв свои колени, и разговаривает сама с собой. Смеётся и ведёт с кем-то диалоги, словно вокруг нас невидимый театр. Её смех холодит мне кровь. Затем я замечаю ещё одну. На противоположной стороне от меня. Женщина, с выражением ужаса на лице, в панике хватается за волосы и начинает рвать их. Её пальцы дергают пряди с таким усилием, что кажется, кожа вот-вот лопнет. – Они везде, – кричит она. – Они всюду! Они следят за мной! Вы что, не видите их? Они приходят, всегда находят! Почему вы не видите? Они здесь! Её голос раздирает тишину, заполняя всё помещение, словно пронзительный плач ребёнка, затерянного в лесу. Мой взгляд не может оторваться от этого ужаса, который разыгрывается вокруг. Я начинаю понимать, что нахожусь не в обычной больнице. Это психиатрическая больница. Я ощущаю, как вся моя реальность трескается по швам. Тяжело дыша, я вскакиваю с кровати и подлетаю к двери. Ручка не поддается. Дверь заперта. Закрыта снаружи. Я начинаю стучать по ней обеими руками, в порыве отчаяния. – Эй! Эй! Кто-нибудь! Меня кто-то слышит?! Я не останавливаюсь, не могу остановиться. Мои ладони бьются по дереву, снова и снова. – Это ошибка! Я не должна быть здесь! Там что-то перепутали! Но ничего. Никакого ответа. Только тишина в ответ на мои крики и удары. Никто не откроет. Я перестаю стучать, медленно разворачиваюсь, опираясь на дверь. Мой взгляд вновь устремляется на эту страшную картину: женщина, бьющаяся головой о стену; другая, говорящая сама с собой у окна; и та, что рвёт на себе волосы с паническим страхом в глазах. Слёзы тихо катятся по моим щекам. Я больше не чувствую своего тела. Всё внутри холодно, пусто. Эти слёзы падают на старый потрескавшийся линолеум, и с каждой каплей я чувствую, как теряю себя, как всё живое, что еще оставалось во мне, уходит в пропасть. Страх и паника сливаются в одно целое с этой атмосферой. Всё кажется бесполезным. Все попытки выбраться отсюда рушатся, как домино. Из ниоткуда, ко мне вдруг подошла молодая девушка. Я даже не заметила её присутствия до этого. На вид ей не больше двадцати пяти, в сравнении с остальными обитателями палаты она выглядела... адекватно. Голубые глаза смотрели на меня спокойно и умиротворенно, словно это место — не проклятая психбольница, а уютная комната отдыха. — Они не услышат, — произнесла она мелодичным, тихим голосом. В нём не было ни следа тревоги, будто она приняла реальность вокруг. — Я тоже сначала пыталась, но это бесполезно. Я смотрю на неё через пелену боли и отчаяния, слёзы замерли в уголках глаз. Она сочувственно улыбается — мягко, едва заметно. И я, почему-то, тоже пытаюсь повторить её мимику. Мои губы слабо приподнимаются, но это не улыбка, это боль и бессилие, заключённые в натянутом жесте. — Я... я не должна быть здесь, — дрожащим голосом повторяю я ту же фразу, которую кричала в дверь, надеясь, что хоть кто-то услышит. — Я понимаю, — её рука мягко ложится на моё плечо. — Мы все не должны быть здесь. Я смотрю на неё с непониманием, её слова отдаются эхом в моей голове, вызывая ещё больший внутренний сумбур. Её спокойствие странным образом захватывает внимание. Я пытаюсь прочитать что-то ещё на её лице, кроме этого безмятежного выражения, но там ничего нет. Только пустота. — Нет, ты не поняла, — я качаю головой, отчаянно пытаясь донести до неё истину. — Я нормальная. Я... не как они. Я обвожу глазами палату, где один за другим люди погружены в свои собственные кошмары. Но голубоглазая девушка внезапно начинает заливисто смеяться. Её смех яркий и звонкий, он раздается в этой душной комнате, нарушая моё хрупкое восприятие реальности. Она смеётся, прижимая руку к животу и прикрывая рот другой рукой, будто боится, что не сможет остановиться. Мурашки бегут по моей спине. В её смехе что-то неестественное, пугающее. Я наблюдаю за её искренней радостью, которая кажется совсем неуместной в этом месте. Но что я ожидала? Это психбольница. Здесь все "свои", и у каждого свои демоны. Но только не у меня. Я не одна из них. Я... не могу быть. — Скоро придёт медсестра с лекарством, — говорит она, успокаивая свой смех. Её голос снова становится певучим и мягким, словно ничего и не было. — Ты выпьешь его, и тебе станет легче. Всем нам становится легче после этого лекарства. Эти её слова заставляют мои мысли сбиться в ещё больший хаос. Лекарство? Легче? Я чувствую себя героиней из какого-то фильма-триллера, где больничные стены скрывают страшную правду. Лекарство, которое превращает людей в бездушных кукол, медленно подавляет их волю, душит личность, стирает всё человеческое. Нет, ни за что. Я не позволю им это сделать. Я не стану одной из тех, кто пьёт таблетки и теряет контроль. Я не превращусь в овощ, забитый транквилизаторами. Мне нельзя пить это лекарство. Это будет конец... Время здесь, казалось, потеряло всякий смысл. День ли это, ночь? Я не могла сказать. Проклятая палата, казалось, накрыла меня плотным колпаком безысходности и отчаяния. Этот мерзкий запах медикаментов и сырости, полумрак с редкими вспышками лампочки, которая одиноко свисала на проводке с потолка... В любой момент я могла бы поклясться, что нахожусь в аду, если бы верила в его существование. Когда в палату вошли санитары с препаратами, сердце у меня оборвалось. Я почувствовала, как оно будто провалилось куда-то в живот, замирая в панике. Они подошли к каждому по очереди, вручая таблетку — свое оружие против бунтарства и остатков воли. Пациенты принимали их молча, безразлично, как роботы, обученные на выполнение конкретной программы. Голубоглазая девушка приняла таблетку с таким же спокойствием, каким говорила со мной ранее, словно это была простая рутина. Одна из женщин, которая все время билась головой об стену, после приема препарата просто легла и заснула, больше не издавая ни звука. Другая, та самая, что всё кричала про преследования, теперь сидела, смотря в одну точку, будто её существование сузилось до этой мрачной темной стены перед ней. Но когда очередь дошла до меня, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Сердце снова забилось быстрее, кровь в висках начала пульсировать. Нет, ни за что. Я не стану пить это! Вся моя внутренняя ярость вдруг вспыхнула, когда один из санитаров попытался вручить мне таблетку. Я попятилась на кровати, отчаянно качая головой, показывая своим видом: нет, никогда. Они не будут управлять мной, как этими безвольными существами вокруг. Но мои протесты были пустыми в их глазах — их лица остались равнодушны к моему сопротивлению. Один из санитаров, высокий и с грубыми чертами лица, просто схватил меня за подбородок, а я инстинктивно сцепила зубы, сжав челюсть так сильно, что боль отразилась в висках. Но у него был свой беспроигрышный метод. Холодные пальцы закрыли мне нос, лишив доступа к кислороду. Я начала паниковать. Воздух, казалось, стал самым ценным в этом мире, и я сопротивлялась до последнего. Легкие кричали, требуя глотка воздуха, но я держалась до тех пор, пока в глазах не начало темнеть. Я сдалась. Открыла рот, глотая жадно воздух, а вместе с ним они ловко вложили таблетку. Таблетка горьким грузом осела на языке, но я не собиралась её проглатывать. Нет, я должна бороться. В их взглядах было предостаточно жестокости, чтобы понять: они не уйдут, пока не убедятся в успехе. — Если не проглотишь сейчас же, будешь отправлена в изолятор. На неделю, — произнес грубый голос санитара, и его холодные глаза уставились на меня с вызовом. Изолятор? С чем это могло быть связано? В голове пронеслись мрачные образы запертых в одиночестве людей, чьи крики никто не слышит. Меня охватила паника. — Лучше проглоти, — раздался голос с другой стороны палаты. Я повернула голову и увидела ту самую голубоглазую девушку. — В изоляторе находятся самые опасные пациенты этого места. Каждый боится там оказаться. «Самые опасные?» Что это может значить? Какие пациенты там? Кто они? Могут ли они задушить, избить? В голове роились образы мрачных теней, размытые страхи. Меня словно сдавило изнутри. Этот ужас перед неизвестным нарастал, как лавина, поглощая остатки воли. Я знала, что сопротивление сейчас бессмысленно. Таблетка уже начала таять во рту, горечь от неё смешивалась со слюной. Проклятье. В конце концов, я решила проглотить её, но делала это с таким отвращением, что каждый момент казался вечностью. Таблетка скатилась в горло, оставив после себя горький привкус. Я показала язык, чтобы санитары убедились в том, что я её проглотила. Санитар кивнул, довольный своим успехом, и отошел, но его взгляд всё еще держался на мне. Я видела холодную пустоту в его глазах. И с каждой секундой после этого момента я всё больше ощущала приближение того, чего так боялась: тускнеющие мысли, тяжесть в веках, а сознание медленно, но верно погружалось в густой туман. Время...Время в самом деле здесьперестало существовать. Как давно я здесь? День, два, неделя? Это казалось неважным, и в этом странном состоянии меня это действительно не волновало. Я утратила все, что когда-то держало меня в реальности. Не было страха, не было тревоги — словно мир вокруг превратился в густой туман, через который даже мысли пробирались с трудом. Я ощущала только постоянное спокойствие, легкое покачивание на волнах бесконечной сонливости. Ничего не имело значения. Возможно, это и было их целью — убрать все эмоции, стереть то, что делает тебя собой. Таблетки, которые приносили санитары, больше не вызывали во мне отвращения. Я просто принимала их. Каждое утро и вечер я открывала рот, позволяя им положить маленькую белую таблетку, и мир вокруг меня снова замедлялся. Я больше не сопротивлялась — зачем? В этом странном состоянии, когда все вокруг становилось размытым, даже паника утратила свою силу. Я почти не обращала внимания на остальных пациентов. Те, кто недавно вызывал у меня ужас, теперь казались мне частью этой новой реальности. Их крики, бормотания и безумные взгляды больше не проникали сквозь барьер моей отрешенности. Я просто смотрела в одну точку, словно в гипнозе, пока в моем сознании всплывали случайные обрывки мыслей. Это не были полноценные образы, скорее, лишь тени воспоминаний — то ли из прошлого, то ли из снов. Движения вокруг меня словно замедлились, как в кадре старого фильма. Мир стал тусклым, словно старое полотно, на котором кто-то забыл рисовать детали. Я почти никогда не вставала с кровати. Не было смысла. Мне было настолько все равно, что я даже не пыталась вспоминать, что привело меня сюда. Я больше не боялась. Не было ни ярости, ни злости, ни обиды, ни желания что-то изменить. Только постоянная вялость, как будто я плыву в густом, неподвижном океане. Казалось, каждый мой вдох затихал, растворяясь в безмолвии этого мира. И все это продолжалось...продолжалось до определенного момента.