Глава 25

Жизнь в психбольнице превратилась в настоящий ад. Казалось бы, куда ещё больше? Куда ещё ниже можно опуститься? Но как оказалось, снизу ещё можно постучать. Сеансы со Смаиловым стали регулярными, как отвратительный ритуал в моей больничной рутине. Каждый раз он находил что-то новое, чтобы изощрённо причинять мне боль. Физическую, моральную, и всегда — с тем холодным расчётом, который пронизывал каждое его действие. Сначала я пыталась сопротивляться. Билась в истерике, умоляла остановиться, кричала, что ненавижу его. Но это его только подстёгивало. В такие моменты он всегда вызывал санитаров. Они приходили со своей безразличной, почти автоматической жёсткостью, сковывали меня в смирительную рубашку, лишая малейшей возможности двигаться, и оставляли наедине с этим безумием. Постепенно, в какой-то момент, я перестала бороться. Перестала кричать и сопротивляться. Я вернулась к тем самым таблеткам, от которых раньше пряталась. Когда-то я думала, что они лишают меня воли, но теперь это стало спасением. Они притупляли не только разум, но и боль, делали мир вокруг блеклым, но зато и чувства притуплялись вместе с ним. Со временем мне стало всё равно, что Смаилов делает со мной. Я смотрела на всё это словно со стороны, будто кто-то другой переживает эти ужасы. Он бил меня словами и делами, а я, как пустая оболочка, лишь кивала, терпела. Не плакала. Больше не плакала. Это было бессмысленно. Дмитрий... Я спрятала его где-то глубоко в сознании, как что-то ценное, что нужно держать подальше от этого мира. Он обещал прийти, но так и не появился. Наверное, уже прошло много времени, но я больше не знала, какие дни следуют за какими. Время растекалось, как жидкость, между пальцев. Его не было ни на выходных, ни потом на следующих. Если они вообще наступили. Сегодня был очередной сеанс с Ильёй Смаиловым. Осталось полчаса до начала, и я ждала, когда санитар принесёт мои таблетки. Я всегда принимала их перед сеансом — это было как мой щит, позволяющий не чувствовать. Я знала, что без них не смогу пройти через это. Санитар пришёл, как всегда, ровно вовремя. Точно как швейцарские часы, он раздал таблетки всем присутствующим. Я ждала, что вот-вот получу свою долю, как всегда. Но когда он уже развернулся, чтобы уйти, я вдруг поняла, что он меня обошёл. — Постойте! — крикнула я, не понимая, что происходит. — Вы меня забыли. Он обернулся, поправив свои очки, и равнодушно посмотрел на меня. — Не забыл. Приём таблеток для тебя приостановлен. Слова резанули меня, как нож. Я почувствовала, как паника начала подниматься внутри, охватывая моё сознание. — Что? Как это приостановлен? Почему?! — мой голос сорвался на крик. Я уставилась на него расширенными глазами, ища хоть какое-то объяснение. Санитар что-то пробормотал себе под нос, развернулся и вышел, оставив меня наедине с этой новостью. Я вскочила с кровати, чувствуя, как по телу пробегает холодная дрожь. Под таблетками всё было притуплено. Они делали это терпимым. Без них... Без них всё станет реальным. Каждое прикосновение, каждое слово Смаилова, каждый сеанс — всё это вернётся с полной силой. Я не могла этого допустить. Бешено метаясь по палате, я начала подбегать к каждому из пациентов, спрашивая, выпили ли они свои таблетки. Но никто толком не мог ответить. Некоторые кивали, кто-то молчал, другие и вовсе жили в своём собственном мире, из которого не было выхода. Это было бесполезно. Я чувствовала, как всё внутри сжимается, как страх окутывает меня, лишая возможности дышать. Руки тряслись. Я судорожно обхватила себя за плечи, пытаясь хоть как-то удержать свою реальность. Всё, что я могла думать, это то, что сейчас мне придётся идти к Илье. Без таблеток. Без защиты. И я снова буду чувствовать... всё. Я судорожно прикусила губу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Нет. Нет, я не могу. Я не выдержу этого. На этом сеансе я чувствовала всё. Каждую клетку своего тела пронзала боль. От макушки до кончиков пальцев ног. Каждое прикосновение Смаилова, каждое его слово резали, как лезвие. Я погибала от боли и унижения, которое он творил со мной, и не было выхода, не было спасения. — Раздевайся, — холодно, без малейшего колебания приказал Илья, его голос прозвучал, как смертный приговор. Я стояла посреди комнаты, и передо мной лежал «ковёр» из осколков стекла — тёмные, почти чёрные, и бордовые, сгустившие краски ужаса, который сжимал меня изнутри. Каждый осколок, острый и холодный, казался продолжением моего собственного страха. Немые слёзы, которые уже давно не имели смысла, текли по щекам. Я смотрела вниз, пытаясь собраться с мыслями, но слова застряли где-то в горле. Я лишь покачала головой. Слишком слабый, слишком неуверенный жест, чтобы хоть как-то повлиять на происходящее. — Ария, — его голос становился чуть мягче, но только для того, чтобы вдавить меня глубже в это безумие, — раздевайся и ложись. Ты должна прочувствовать это через своё тело, через каждую клетку. Только так ты сможешь освободиться. Его дыхание, казалось, жгло мне спину. Он стоял слишком близко, заполняя всё пространство своим присутствием. — Нет... — выдавила я из себя, голос дрожал, смешиваясь с рыданиями. — Нет... Я начала быстро и судорожно качать головой, отступая назад, но его рука плотно легла мне на плечо, не давая уйти. Холодное прикосновение заперло меня в ловушке. — Ты знаешь, что будет, если ты будешь сопротивляться, — его голос был таким спокойным, словно он говорил о чем-то совершенно обыденном. — Когда тебя свяжут, мне придется сделать все самому, а сейчас у тебя есть возможность пройти это в своем темпе, без моих касаний. Слова разрывали меня изнутри, словно он уже приготовил для меня худшее. Моё тело сковало, будто бы огромный камень лег на грудь, не давая дышать. Медленно, дрожащими пальцами я потянулась к пуговицам на больничном халате. С каждым движением всё внутри меня кричало от ужаса, но что-то подавляло этот крик. В руках Смаилова я была игрушкой, с которой он делал всё, что хотел. — Ты очень умная, Ария, — продолжал он своим ровным голосом, — я сразу понял, что ты принимаешь транквилизаторы перед сеансами, чтобы не чувствовать боль. Очень хитро. Истерическая улыбка исказила моё лицо, это была та грань безумия, за которую я давно перешагнула. Всё, что происходило, уничтожало меня, но даже в этом состоянии была часть меня, которая цеплялась за жизнь. За возможность выбраться. — Ты знаешь, что найдётся тот, кто умнее. Ты должна чувствовать всё, — его слова стали острее, как те самые стеклянные осколки, что лежали передо мной. — Поэтому мы убрали твоё спасение. Я дрожала от осознания, что сегодня будет иначе. Всё это станет реальным. Без таблеток, без защитного купола, который они создавали. Когда последняя пуговица халата расстегнулась, Илья подошёл ближе и, словно нежно, как будто заботясь обо мне, взял края рукавов и потянул их вниз, сбрасывая ткань с моих плеч. Холодная комната обнажила меня, оставив в одном нижнем белье. Я машинально обхватила руками свою грудь, стараясь хоть как-то прикрыться. Я чувствовала, как он прожигает мою голую спину, отвращение появилось незамедлительно. — Хорошо, — его голос был теперь мягким, но леденящим до костей. — А теперь ложись. Я знала, что не могу сопротивляться. Опустившись на колени, я почувствовала, как подо мной холодные, острые осколки стали ещё реальнее. Они выглядели как маленькие ловушки, готовые разорвать меня на части. Я попыталась лечь вперёд, прижимаясь к полу, чтобы избежать ещё большей боли, но он снова остановил меня, его рука коснулась моей кожи, и от этого прикосновения я чуть не закричала. — Нет, Ария. Ложись на спину. Мир потемнел перед глазами. Дышать стало тяжело, будто воздух стал вязким, словно смола. Я зажмурилась, стараясь не думать, но как можно не думать, когда перед тобой весь ад? Мои лёгкие горели от недостатка воздуха, горло сдавило так, что я едва могла дышать. Я медленно повернулась лицом к Илье и спиной к стеклянному ковру. Мои мышцы напряглись, я чувствовала, как каждое волокно тела тянулось в страхе перед болью, которую знала, что скоро почувствую. Я начала опускаться вниз, чуть касаясь спиной первых острых краев. Осколки тут же впились в кожу, и колющая, пронзительная боль разнеслась по всему телу. Лежать было мучительно, казалось, каждый осколок бил, как нож, пронзая меня с разной силой. Слёзы текли по щекам, незаметные в этом аду, смешиваясь с болью. Я боялась пошевелиться. Каждый вдох был пыткой, каждое движение — словно погружение в ещё более глубокий ад. Я лежала полностью всем весом на этих чёрных и бордовых осколках, словно уже не принадлежала этому миру. Мои руки по-прежнему прикрывали грудь, защищая хотя бы эту уязвимую часть моего тела от глаз этого тирана, хотя я понимала, что это бесполезно. Смаилов не оставит меня в покое. — Руки опусти вниз, — холодно скомандовал Илья, его голос был таким же острым, как стекло, на котором я лежала. Я даже не знала, что было больнее: его слова, которые разрывали меня на части, или острые осколки, впивающиеся в кожу с каждой секундой. Глубокая боль от этих двух реальностей смешивалась внутри меня, создавая невыносимую кашу из страданий. Слёзы не прекращались. Они стекали по щекам и шее, щекоча кожу, но даже это ощущение было стерто страхом. Я не пошевелилась. Не могла. Но и не хотела. Илья не стал ждать. Он подошёл ближе, схватил меня за руки, и с такой силой разжал их, что мои пальцы инстинктивно попытались сопротивляться. Но он был сильнее. Гораздо сильнее. Он разложил мои руки по бокам, раздавливая их об стекло и специально проезжая ими по острым осколкам, чтобы боль стала ещё ярче, ещё ощутимее. Я вскрикнула, словно воздух с силой вырвался из моей груди, но этот крик ничего не изменил. — Теперь принимай эту боль, — прошептал Илья, склонившись к моему лицу. — Чувствуй её, впитывай. Это единственное, что ты должна ощущать. Очищай себя через неё. Должна быть только боль и ничего больше. Никаких мыслей, только чистая, первобытная боль. Мои глаза остались уставлены в потолок. Он был серым, холодным и бесконечно пустым, как и я. В этот момент у меня внутри не осталось ничего, кроме боли и отчаяния. Я ощущала, как тело покидает воля, и всё, что оставалось, — это инертная оболочка, лежащая на стекле, разорванная, униженная, лишённая всего человеческого. Терять уже было нечего. В тот момент я не могла придумать ничего более ужасного. Что могло быть хуже, чем лежать перед человеком, которого ненавидишь больше всего на свете, тем, кто разрушил твою психику, тем, кто пришёл из прошлого, чтобы завершить своё дело? Я лежала перед ним обнажённая, уязвимая, слабая, ничтожная. Я была его жертвой, и любая попытка к бегству казалась жалкой, бессмысленной. Все силы уходили, но боль — она оставалась. Она была единственным доказательством того, что я всё ещё жива. Я чувствовала, как осколки подо мной всё глубже врезались в кожу, пронизывая каждую клетку тела. Боль была невыносимой, она сливалась с моей усталостью, с выжженной душой. Я лежала не в силах пошевелиться, когда в дверь вдруг раздался стук. Стук, который эхом отозвался в голове, заставив меня вздрогнуть. Кто-то вошёл в комнату, не дождавшись разрешения. — Илья, прошу прощения, но вынужден прервать ваш сеанс, — услышала я строгий голос санитара. Я не подняла голову, чтобы посмотреть на него. Бесполезно. В этой больнице никто ни на что не обращал внимания, ужасные вещи происходили здесь постоянно. Санитар тоже, видимо, не удивлялся. Его ровный тон не дрогнул, когда он говорил с Ильей. Илья резко поднял голову и смерил санитара раздражённым взглядом. — С чего бы это вдруг? Мы ещё не закончили, — его голос звучал грубо, с нарастающей агрессией. Он не терпел, когда ему прерывали его «работу». — Боюсь, что закончили, — ответил санитар, его голос был сухим, но уверенным. — За этой пациенткой приехали. Её выписывают. Переводят на дальнейшее домашнее лечение. В этот момент мне захотелось вскочить, как будто кто-то нажал кнопку «спасение». Но тело тут же предало меня — резкая боль от осколков пронзила кожу, заставив вскрикнуть. Я стиснула зубы, стараясь подавить всхлип, и медленно начала пытаться подняться с этого адского ковра. Каждый осколок отзывался болью, но я чувствовала, как тело, загнанное в угол, начинает бороться за выживание. Илья вскочил на ноги, его лицо исказилось от злобы. Он сократил дистанцию между собой и санитаром в два длинных шага. — Что значит за ней приехали? — он смотрел прямо в глаза санитара, требуя объяснений. — У неё никого нет. Его уверенность звучала как истина, словно он был уверен, что знает обо мне всё до последней мелочи. Он говорил так, будто был хозяином моей жизни, единственным, кто имел право решать, что со мной будет. — Полянская, надень халат и иди за мной. Я жду снаружи, — произнёс санитар, даже не обращая внимания на Смаилова. Я торопливо потянулась за своим больничным платьем, схватила его, не обращая внимания на то, как дрожат руки. Боль, страх — всё перемешалось. Я едва застегнула пуговицы, как уже рванулась к двери, вдыхая свободу, словно последний глоток воздуха. Но в следующую секунду Илья схватил меня за руку, его пальцы вцепились в моё предплечье, как железные клещи. Он резко развернул меня к себе, его взгляд прожигал насквозь, холодный и уничтожающий. — Мы ещё не закончили, — произнёс он, и его голос звучал как угроза. — Очищение должно быть пройдено до конца. Я посмотрела на него, полную ненависти. Боль, которая только что была физической, переросла в ненависть, ярость, отчаяние. Откуда-то у меня взялись силы, которых я не ожидала, и я с силой вырвала свою руку из его хватки. — Гори в аду, тварь, — прошипела я, выплёвывая эти слова, как яд, в его лицо, и выбежала из комнаты, не оглядываясь. Боль и страх отступили. Только бешеное сердцебиение и адреналин заставляли меня бежать вперёд, прочь от этого кошмара. Перед тем как выйти на свободу, меня отправили в палату, чтобы забрать «все свои вещи». Я не удержалась и нервно прыснула в ответ на эти слова. Какие вещи? Что у меня вообще там было? Лишь воспоминания о кошмарах и пустота в тумбочке. Но когда я вошла в палату, застыла на месте. На кровати стояла дорожная сумка, а внутри неё — мои вещи из «нормальной» жизни, из прошлого, которое уже казалось призрачным. Я не стала долго размышлять, кто и как их здесь оставил, просто схватила сумку и направилась к двери. Перед тем, как уйти, я всё-таки оглянулась. Мои глаза нашли Марту, которая, как обычно, сидела в углу, обняв свои колени, спокойная и умиротворённая. Её голубые глаза встретились с моими. В тот момент я задумалась — стоит ли попрощаться с ней? Но нет, я не могла больше ни секунды находиться здесь, особенно зная, что Смаилов где-то рядом. С каким-то странным облегчением я махнула ей рукой и попыталась улыбнуться. Марта, кажется, не была удивлена моим внезапным уходом. Она в ответ лишь спокойно помахала мне, будто бы знала, что всё так и должно быть. Когда я вышла из больницы, свежий воздух ударил мне в лицо. Я на секунду замерла, вдыхая этот сладкий запах свободы. Моё сердце забилось сильнее, и мне захотелось закружиться, раскидывая руки в стороны. Истома и эйфория нарастали во мне с такой силой, что даже боль от стеклянных осколков, которые недавно впивались в мою кожу, казалась далёким, приглушённым воспоминанием. Я закружилась, смеясь про себя, наслаждаясь каждым глотком свободы. Мир вдруг снова стал ярким, и в моих венах заструилась жизнь. — Ну ты там долго, воробушек? — раздался знакомый голос, заставивший меня остановиться. Я остановилась, повернувшись к дороге. Там стоял Дмитрий, опираясь на свой чёрный внедорожник, небрежно крутя ключи в руках. На его лице играла лучезарная улыбка — такая, какую я, кажется, ещё никогда не видела. Этот вид, эта его расслабленная уверенность и легкость захлестнули меня новой волной радости и наслаждения. Всё остальное стало просто неважным. Я сорвалась с места и побежала к нему, не оглядываясь, с широкой счастливой улыбкой на лице. Как же я его ждала. Он был моим спасением. Дмитрий. Мой Дмитрий. Я накинулась на него с объятиями, чувствуя, как моё сердце замирает от восторга, почти запрыгивая ему на руки. И он, кажется, уже ждал этого, потому что тут же обхватил меня за талию и, подняв в воздух, закружил, словно мы были героями какого-то романтического фильма. За каких-то пару часов я прошла через ад и вернулась обратно. Я испытала столько разных эмоций — от безнадёжности, когда лежала на этих чёртовых осколках, до эйфории и спасения, когда оказалась на улице рядом с Дмитрием. Я была на свободе. Я была жива. И главное — рядом был тот, кто был мне дороже всего на свете. Мой любимый мужчина. Я обняла его крепче, вдыхая знакомый запах его парфюма, чувствуя тепло его тела и отчаянно боясь отпустить. Всё остальное не имело значения.