Глава 29

Дмитрий сосредоточенно смотрел в содержимое кейса, и его брови были нахмурены, словно он был целиком погружён в этот зловещий выбор. Его серо-голубые глаза, излучающие холод и безразличие, скользили по предметам внутри, а я лишь могла наблюдать за этим процессом с каким-то нестерпимым ожиданием и ужасом. Я видела, как он проводит пальцами по неизвестным мне объектам, изучая их, словно художник, выбирающий инструмент для создания нового произведения. Этим произведением была я. Я с трудом могла дышать от тревожного ожидания. — Что бы для начала выбрать... — задумчиво произнес Дмитрий, его голос был ледяным и пронизывающим. Когда он остановился глазами на каком-то предмете, его губы тронула зловещая, почти победоносная улыбка. Моё сердце замерло в предвкушении того, что могло произойти. Он вытащил что-то из кейса — тонкие металлические цепочки с шипами и маленькие прищепки, похожие на орудия пыток. Мой желудок перевернулся от осознания того, что это за предметы. Дмитрий медленно подошёл ко мне, держа эти металлические приспособления прямо перед моими глазами, словно демонстрируя своё превосходство. — Тебе ведь это нравится, да? Ты же хочешь этого? — его голос был хищным, угрожающим, как у зверя, готового броситься на свою жертву. Я чувствовала, как цепенею от его вопроса. Он хотел слышать ответ, но я знала, что какой бы ответ я ни дала, он всё равно получит то, чего хочет. Мои глаза бегали от его рук к лицу, стараясь найти в его выражении хоть крупицу жалости или сочувствия. Но не было ничего, кроме холода и жестокости. Он был прекрасен, но эта красота оказалась коварной, скрывающей чудовище внутри. — Когда я спрашиваю, — продолжал он, — ты должна отвечать, Ария. Мне важно, чтобы ты осознанно принимала мои действия. Так что, тебе это нравится? — Дмитрий говорил спокойно, но я слышала в его голосе что-то зловещее. С каждой секундой ожидания внутри меня словно пылал огонь. Но мне не оставалось ничего, кроме как ответить то, что он хотел услышать. — Да... нравится, — произнесла я, почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы он услышал. — Хорошая девочка, — сказал Дмитрий, одобрительно кивая. — Будешь так и дальше себя вести — будешь поощрена. Его руки, холодные и решительные, коснулись моих сосков, цепляя на них зажимы. Я вздрогнула, но не осмелилась отдёрнуться. Металлические прищепки начали постепенно сжимать кожу, и боль нарастала. Я чувствовала, как боль усиливается с каждым его движением, и вот, она достигла предела. Хотелось закричать, но я закусила губу до крови, чтобы не издать ни звука. Он закручивал зажимы с неким удовлетворением, словно наслаждаясь каждым моим непроизвольным подёргиванием. — Прекрасно, — произнёс он, оценивая результат своей работы с той же зловещей ухмылкой. Следующим в его руках оказалась та самая металлическая цепочка с шипами. Он положил её мне на живот, и от холода металла по коже пробежали мурашки. Дмитрий приподнял меня за ягодицы и обмотал цепочку несколько раз вокруг моего живота, сжимая её всё сильнее и сильнее, так что шипы начали вонзаться в кожу. Боль была новой и колкой, но всё же терпимой — по крайней мере, пока что. Дмитрий склонился к моему уху, его дыхание было горячим, а голос — тихим, шепчущим. — Ты ведь хотела узнать меня лучше, правда? Узнать меня настоящего? Вот он, я. Его слова пробивали меня насквозь. В этот момент я невольно вспомнила его картины. Я думала, что видела в них мрак, который меня привлекал. Но теперь я поняла, что этот мрак был совсем не тем, о чём я мечтала. Это был настоящий садизм, и его творчество теперь казалось мне отражением неких бездн, в которые я не должна была заглядывать. Пока он продолжал давить на цепочку, всё моё тело горело. Его лицо было так близко к моему, а его рука снова потянулась к зажимам на моих сосках, подкорректировав их, как будто он играл с марионеткой. Но я больше не была той, кто могла сопротивляться. Дмитрий не останавливался. Он снова потянулся к «кейсу для пыток», словно выбирая следующий шаг в этой странной игре. В его руках появилась свеча. Длинная белая свеча. Я чувствовала, как в голове начали возникать различные картины того, что он собирался сделать. И каждая из них была мрачнее предыдущей. Но, как оказалось, его намерения были ещё более жестокими. Он медленно повернул свечу обратной стороной и установив ее между моих ног начал плавно засовывать ее в меня. Свеча проникла все глубже и глубже и я ощутила, как в моем сердце зародился дикий страх. Он остановился, засунув ее где-то чуть больше половины и оставил находиться прямо там с фитилем наружу. Тело инстинктивно напряглось, будто пытаясь избежать неизбежного. Я посмотрела на Дмитрия своими заплаканными глазами, пытаясь найти в нём хоть крупицу человечности, но вместо этого видела только хладнокровную решимость и больное вожделение. Он достал из кармана брюк зажигалку и поднес к свече. – Ты хотела любви, но любишь ли ты меня настолько, чтобы вынести это? — мужчина спросил риторически и посмотрел на меня с выжидающим прищуром. — Я люблю тебя...Пожалуйста...Не делай... Я попыталась протестовать, прошептать слова мольбы, но это было моей оплошностью. Слова вылетели сами по себе, в то время, когда я должна была смиренно молчать, пока он сам не разрешит мне сказать слово. За это я была наказана резкой и обжигающей пощечиной. От сильного удара мое лицо откинулось на бок, я была не в силах удержать его на месте. Щека сразу же запекла и начала гореть. – Я предупреждал, чтобы ты молчала. — металлическим голосом произнес Дмитрий. Он щелкнул зажигалкой и поднес ее к свечи, поджигая фитиль. И хоть разгорающееся пламя было еще на достаточном расстоянии, я все равно почувствовала на коже это тепло, тепло, которое не предвещало ничего хорошего. Я ощутила, как давящая тревога все глубжепроникает в каждую клетку моего тела. С каждой секундой напряжение росло. Я не могла видеть, как прогорает свеча, и как близко находится таящий воск к моему сокровенному месту. Мое сердце билось как безумное, а мысли метались между страхом и отчаянием. Воронцов не стал дожидаться, пока прогорит свеча, в его рука вдруг мелькнули острые иглы разных размеров. Он положил их себе на ладонь и начал перебирать, будто это было не что-то опасное, что может нанести вред а какие нибудь детали от конструктора Лего. На его губах начала играть тень мрачной, едва заметной улыбки. В моей голове царил полный хаос, мысли беспорядочно метались, как будто мир рушился. Терпеть это становилось невыносимо, казалось, что впереди ждёт нечто ещё более ужасное. Лучше бы он сразу положили конец моей жизни, чем вот так медленно и с мучительным наслаждением растягивал мою агонию. Я страдала, страдала от осознания той жизни, в которую сама себя обрекла. Я корила себя, безжалостно уничтожая изнутри за свою слабость, за нездоровую привязанность к этому тирану, за свою жуткую зависимость от него. Мне всего лишь хотелось любви, тепла, чтобы кто-то смог меня выслушать, обнять, прижать к себе... Но вместо этого я лежала, словно заточенная в ловушке, и медленно умирала. Дмитрий методично вводил иглы под мою кожу, где-то глубже, где-то лишь касаясь поверхности, словно создавая болезненную мозаику. — Каждая игла — это наша связь, ниточка, которая связывает нас все крепче. — он говорил тихо, почти шепотом, с ноткой удовлетворения. —Это твоя преданность. А каждая рана — это часть тебя, которую ты отдаешь мне. Я слышала его голос, но не могла поверить, что всё это происходило наяву. Все мои кошмары, все панические атаки, которыми мучило меня сознание раньше, казались теперь детскими играми по сравнению с этим. Боль пронизывала каждый участок моего тела, не было места, где бы не оставил след Дмитрий — иглы, зажимы, шипы. Я пыталась молча выдержать, как он требовал, но тело предавало меня: короткие, мучительные стоны боли всё равно вырывались из горла, словно неведомая сила сопротивлялась, несмотря на всю мою волю. Наказание не заставляло себя ждать. Он жестко бил меня по лицу, а затем сжимал горло, терпеливо дожидаясь, пока мои глаза не начнут закатываться, а лицо не посинеет от нехватки воздуха. Когда я уже была на грани, он безжалостно погружал иглы глубже под кожу, словно отыскивая новые способы причинить боль, ещё сильнее связать меня с собой. Самым ужасным и катастрофическим для меня на тот момент была прогорающая между ног свеча. С каждой минутой, тепло, исходившее от нее, превращалось в немыслимое жжение. Я начинала чувствовать, что вот-вот, и огонь коснется моего чувствительного места и обжигающий воск будет смешиваться с моей кожей. Дмитрий же, не упуская возможности, регулярно бросал свой выжидающий взгляд в то место, вожделенно наслаждаясь моей болью и страданиями. Он буквально уже не мог дождаться, когда же произойдет эта «кульминация». — Понимаешь, воробушек, если ты действительно хочешь моей любви, ты должна заслужить её, — голос Дмитрия был тихим, ровным, даже ласковым, словно объяснял что-то само собой разумеющееся. — Ты же не хочешь остаться одна? Или, хуже того, вернуться под контроль этого Смаилова? Я спас тебя от него. Ты должна быть мне благодарна. Его слова звучали так уверенно, так властно, что в них невозможно было усомниться. Я чувствовала, как всё внутри меня трещит от его слов, словно он улавливал каждую мысль, каждый страх, и ловко выворачивал это наизнанку. Он строил вокруг меня тюрьму из своих речей, из кажущейся заботы. Я должна была быть благодарной? Но за что? За то, что он делает со мной прямо сейчас? Каждый раз, когда Дмитрий говорил подобные вещи, мой мир начинал рушиться. Я уже не знала, как воспринимать то, что он говорит. Словно любовь и боль слились в одно целое, как будто без него моя жизнь действительно была бы пустой и бессмысленной. Это было страшно. Но ещё страшнее было осознавать, что мои чувства к нему оставались неизменными. Он казался мне спасителем и мучителем одновременно, безжалостным извергом, скрывающим свою истинную сущность за маской добродетеля. И я поняла это слишком поздно. Полюбив его всей своей душой, я оказалась в смертельной ловушке. Я не знала, как пережила эту ночь. Кажется, в какой-то момент моё тело просто отключилось, спасаясь от дальнейших страданий. Я провалилась в забытьё, будто бы сама реальность решила отпустить меня на мгновение, давая передышку. Когда я пришла в себя, первое, что я ощутила, была боль. Слабость и тяжесть в конечностях напомнили, что я всё ещё здесь. Привязанная, обнажённая, растерзанная и лишённая всякого чувства безопасности. Перед тем как уйти, Дмитрий сообщил мне, что завтра, когда все мои увечья приобретут более выразительный характер он позволит мне увидеть себя «со стороны». — Спокойной ночи, мой дорогой воробушек. — словно издеваясь, он наклонится ко мне и прошептал своим бархатистым голосом. — Завтра ты увидишь себя иначе. Ты заслуживаешь увидеть свою новую версию. Его слова были сладким ядом, каждое слово словно пропитывало воздух вокруг, отравляя мою душу. Я лежала, совершенно разбитая, и пыталась понять, как дошла до этого. Каждая минута этой бесконечной ночи была пыткой. Даже когда он уже не был рядом, его присутствие висело в воздухе, как невидимая сеть, не давая мне ни малейшего шанса на покой. Мой сон был тревожным и беспокойным. Он был переполнен кошмарами, из которых не было выхода. Раньше в моих снах всегда был либо сам Смаилов, либо его тень из прошлого, которая преследовала меня с детства. Теперь же каждый кошмар заполнил Дмитрий. Его лицо, его слова, его жестокие поступки. Даже во сне он находился рядом, контролируя меня, держа меня в плену. Я пыталась убежать от него, кричала и бежала, но всё это было тщетно. Как бы я ни стремилась к свободе, его тень была повсюду. И всё же, в глубине души, меня всё ещё тянуло к нему, как будто именно он был единственным человеком, который мог мне помочь. Жестокий парадокс, в котором я запуталась: мой мучитель и спаситель в одном лице. Я проснулась от боли, пронизывающей каждую клетку моего тела. Оно было словно чужое, будто за ночь перестало быть моим, принадлежало лишь ему. Руки всё ещё тянулись к изголовью кровати, словно парализованные. Ноги, разделённые веревками, начали терять чувствительность — я не ощущала их уже тогда, когда пыталась уснуть. Тело ныло, всё, начиная от горла, где его пальцы оставили следы, и заканчивая местами, которые должны были приносить удовольствие, а теперь лишь пульсировали болью. Я не могла пошевелиться, но я чувствовала каждый порез, каждую синеву на коже. Дверь тихо открылась. Я услышала его шаги, холодные и уверенные, как всегда. Он не спешил. Дмитрий подошёл, не произнося ни слова, и поставил перед кроватью большое зеркало. На мгновение я не могла понять, для чего оно здесь, но в следующий момент всё стало ясно. Он наклонился ко мне, его пальцы ухватились за мои волосы. Он грубо поднял мою голову, заставляя смотреть на себя. — Смотри, — его голос был холоден с оттенком мрачного восхищения. — Смотри, как красиво ты выглядишь, когда страдаешь. Я не могла поверить тому, что видела в зеркале. Моё лицо было бледным, как будто жизнь из меня вытекала вместе с ночью. На щеках — следы его ладоней, красные и воспалённые. На теле — следы его садистких «касаний», жестокие, порочные, все эти синяки, раны, укусы. Я не узнавала себя. Я видела девушку, которой он распоряжался, как объектом, игрушкой для своих больных игр. — Ну что? Нравится? — его шёпот обжигал ухо, холодные пальцы крепче сжимали волосы. Слёзы выступили на глазах, я не могла их сдержать. Боль уже давно стала чем-то привычным, но эта ситуация — смотреть на себя в таком состоянии, смотреть на то, кем я стала... Это было невыносимо. — Ты плачешь... — Он будто бы смеялся надо мной, получая удовольствие от каждого моего вздоха, от каждого мучительного звука, который я пыталась подавить. — Это хорошо. Это значит, что ты чувствуешь. — он наклонился ближе и нежно погладил меня по щеке. — Скоро ты привыкнешь к этой боли. Она станет твоим спутником, твоим другом. А я... я всегда буду рядом, чтобы напоминать тебе об этом. Я больше не могла сопротивляться. Сил не было. Боль от того, что я была привязана всю ночь, превратилась в глухое онемение. Она прожигала меня буквально везде — как напоминание о том, кто я теперь для него. Я была пленницей. В его руках, в его мире, в его правилах. И как бы я ни хотела, я не могла сбежать. — Помни, воробушек, — его голос стал ниже, угрожающе спокойным. — Это лишь начало. Он оставил меня в комнате, и дверь за ним мягко закрылась. Я осталась одна.