Глава 32

POV Дмитрий Воронцов Когда Ария оказалась в психиатрической больнице, я, казалось бы, должен был потерять контроль над ситуацией. Но, как оказалось, этот поворот сыграл мне только на руку. Она была там одна, изолированная, подавленная – прекрасная возможность для меня, чтобы продолжить своё дело. Сначала я был раздражён, что не контролировал её попадание туда. Но чем больше я думал об этом, тем яснее становилось, что я мог использовать это для своих целей. Когда я впервые приехал к ней после долгого отсутствия, я увидел, как жалко она выглядит. Худая, бледная, едва держащаяся на ногах. В каждом её движении сквозила тоска по мне. Она бежала ко мне, как к спасителю, обнимала, словно без меня у неё не было бы смысла жить дальше. В какой-то момент я даже почувствовал лёгкую досаду — настолько слабой и истощённой её сделало это место, но затем я вспомнил, что это была часть её красоты. Разрушение всегда меня восхищало. Разбитые и уязвимые люди обладают той особенной хрупкостью, которая придаёт им очарование, недоступное другим. И Ария... она была прекрасна в своей слабости, в этом незримом огне, который гас в ней, как свеча, которую я мог задуть в любой момент. Она выглядела немного хуже, чем прежде, но это не мешало мне наслаждаться её состоянием. Да, я мог бы вытащить её из этого места без особого труда. С моими связями в психиатрии это было бы проще простого. Но где в этом удовольствие? Нет, я хотел большего. Хотел наблюдать, как она будет ломаться ещё сильнее, как эта больница отнимет у неё последние остатки воли. Это было похоже на эксперимент, и я не хотел упускать его финальный акт. Единственное, что меня тревожило — транквилизаторы. Я знал, что врачи здесь не церемонились с пациентами, подавляя их разум медикаментами. И если она превратится в овощ, где тогда будет смысл? Играть с безжизненной куклой не было бы так интересно. Мне нужна была её личность, её страхи, эмоции, её слабость — всё то, что я мог растягивать и ломать, как только захочу. — Ты принимаешь таблетки, которые они тебе дают? — спросил я её прямо, глядя в её глаза, ища в них ту искру осознания. Ария, как всегда, немного задержалась с ответом. Её неуверенность порой раздражала меня, но я знал, что это лишь временно. Когда она наконец призналась, что старается хитрить и избегать приёма препаратов, внутри меня мелькнуло удовлетворение. Всё-таки мой маленький воробушек не был так прост. Она всё ещё умела сохранять хитрость, хоть и внешне выглядела жалкой. Моя тактика была проста, но не могла не сработать. Я ждал. Ждал и кормил её обещаниями. Говорил, что скоро заберу её отсюда, что вырву её из этого кошмара. Она верила мне, каждое её действие это показывало. Но я хотел большего. Я хотел, чтобы она сломалась ещё глубже, чтобы каждое её решение, каждый шаг был сделан только с одной целью — угодить мне. Чтобы в её голове не осталось ни тени сомнения в том, что я — её единственный выход, её спасение. И этот день наконец настал. Я долго ждал, выжидал, наслаждался тем, как её разум и тело поддавались под этим давлением. Я видел, как с каждым днём она становилась всё слабее, всё больше зависела от меня. И вот, я решил, что время пришло. Когда я увидел её неподдельную радость, когда она шагнула ко мне, как к единственному спасителю, внутри уже начали складываться те самые картины, которые я ждал так долго. Она ещё не подозревала, что это всего лишь краткий миг свободы, что я снова буду медленно и методично тянуть её назад. Ария всегда была как птица с обломанными крыльями — и это меня устраивало. Пусть пока радуется, пусть ей кажется, что впереди её ждёт что-то лучшее, это всё не продлится долго. Я дам ей небольшую дозу счастья, иллюзию того, что её жизнь может стать чем-то значимым. Но только затем, чтобы вновь обрезать её крылья и посадить на цепь, как вечного узника, которому некуда деться. Когда мы прибыли в мою квартиру, ту, о которой не знала Дана, я сразу заметил перемену в ней. Её глаза бегали по комнате, выражая беспокойство, она явно что-то вспоминала или прокручивала в голове. На её лице читались тревога и неуверенность. Я знал, что в таких моментах лучше не вмешиваться. Пусть её мысли побродят по лабиринтам страхов и сомнений — это только усилит её зависимость. — Здесь твоя комната, — сказал я ровным тоном, показав ей помещение. — Разбирай вещи. Я оставил её одну, чтобы она могла привести себя в порядок. Только я успел заказать ужин, как услышал её хриплый, тихий плач из комнаты. Любопытно. Что же теперь тревожит мою маленькую пташку? — Ария? — Я вошёл в комнату и увидел её, сидящую на полу, обхватившую колени и плачущую, как потерянный ребёнок. Я медленно сел позади неё, притянул её к себе, создавая иллюзию защиты, того самого тепла, которое она так жаждала. Она доверчиво облокотилась на меня, и я почувствовал её дрожь. Это было как мелодия — каждая её слеза, каждая крупица боли были бальзамом для моей души. Но, конечно, маска добродетеля была уже на месте. Я слушал, внимательно, с интересом, ведь мне всегда нравилось знать причины её страданий. — Илья Смаилов... — начала она со всхлипом. — Он появился в больнице, сказал, что хочет помочь мне исцелиться. Но это была ложь. Он причинял мне боль, разрушал меня... Её слова повисли в воздухе. Внутри меня начало закипать напряжение. Этот Смаилов... снова. Он вертится вокруг неё, как зверь, пытающийся украсть то, что принадлежит мне. Да, его цели пересекались с моими, он уже сломал её детство, оставив её в бесконечной агонии. Но эта агония принадлежала только мне. Я не позволю никому разрушить её так, как это делаю я. Она моя. Только моя. Я должен быть единственным её кошмаром. — Что он делал? — спросил я тихо, но настойчиво, скрывая гнев за ровным тоном. Я должен был знать. Мне нужно было понять каждую деталь. Ария рассказала, медленно, неуверенно, как Смаилов играл с её телом и разумом, заставляя её проходить через ад. Я слушал, но с каждой минутой чувствовал, как внутри меня закипает гнев. Мои пальцы сжались в кулаки так сильно, что я почувствовал, как ногти врезаются в кожу. Жар от агрессии поднимался всё выше, заполняя каждую клетку. Я едва сдерживал себя, чтобы не вскочить прямо сейчас и не разорвать этого ублюдка на куски. — Смаилов... — прошептал я его имя, пропитанное ненавистью. Я чувствовал, как оно обжигает мои губы. — Я его уничтожу. Это был не просто гнев. Это была абсолютная уверенность. Никто не смеет вмешиваться в мои планы. Никто не имеет права ломать её так, как делаю это я. Ария, как наивная дурочка, попыталась меня остановить, предостеречь, словно её слова могли что-то изменить. Она, дрожа и срываясь на всхлипы, пыталась объяснить, что я не знаю, какой человек этот Смаилов. Ох, воробушек... ты ещё не представляешь, какой человек я на самом деле. Ты думаешь, что уже знаешь меня? Нет, впереди у тебя столько открытий. И, поверь, ты будешь жалеть. Ты будешь проклинать тот момент, когда решила узнать, что скрывается за этой маской. Но это уже не важно. Я не остановлюсь. Она хотела узнать меня полностью, раскрыть каждый мой тёмный угол. Какое любопытство! Как будто я позволю ей узнать обо мне всё, не заплатив за это. Вскоре ты, воробушек, познаешь многое, слишком многое, и даже не один раз пожалеешь, что когда-то доверилась мне. Но мне будет всё равно. Я сломаю тебя до последней капли. И первое, что я сделал, то, чего так долго ждал, — я стал её первым мужчиной. Это был момент, который я мечтал ощутить давно. Сладостное мгновение, когда я забираю её невинность, разрываю её там, где до меня никто не был. И больше никого там не будет, я об этом позабочусь. Её обнажённое тело сводило меня с ума. Тонкая, хрупкая кожа, словно она светилась в некоторых местах, возбуждала больше, чем что-либо. Она была в моих руках, целиком. Я целовал её грудь, скользил руками по её телу, касаясь самых скрытых мест. Её дыхание сбивалось, она смущалась, краснела, но не сопротивлялась. Это было прекрасно. Я заставил её произнести вслух, что она хочет меня. Слова слетели с её губ сдержанно, но всё-таки прозвучали. Эти слова были для меня ещё одной волной наслаждения, подтверждением того, как глубоко она уже попала в мои сети. Ломать её девственность и невинность, заставлять её чувствовать то, чего она никогда не испытывала — это было высшей наградой. Я видел, как её тело отвечало на мои прикосновения, как она трепетала от моих движений. Даже через её смущение и стеснение, даже несмотря на страх, она откликалась на меня, словно её тело понимало, что у неё нет другого выбора. Когда всё закончилось, я посмотрел на неё ещё раз. Её хрупкое тело, которое только что было моим, лежало передо мной, уставшее, обессиленное. Она казалась совсем маленькой, словно исчезающей. Я уже собирался выйти из комнаты, когда её тихий голос остановил меня. — Ты... не останешься со мной? — спросила она жалобно, с мольбой в глазах. Внутри я ухмыльнулся. Какая же глупая. Конечно, я не останусь. Это была бы слишком большая награда для неё — остаться со мной, провести остаток ночи в моих руках. Это было бы слишком похоже на что-то нормальное, что-то человеческое, даже на отношения. Но я не преследую таких целей. У меня другие планы. — Мне нужно в душ, — холодно сказал я, избегая её взгляда, и оставил её одну. Когда я вышел из комнаты и запах её тела остался позади, мои мысли вернулись к тому, что сейчас беспокоило меня больше всего. Смаилов. Этот червь. Конечно, я знал, кто он, и знал, где его найти. Сегодня вечером у нас встреча в закрытом клубе коллекционеров. Он участник этого клуба, так же как и я, и мы время от времени пересекаемся на этих встречах. И сейчас было самое время отправиться туда, туда, где начнётся моя игра, но уже с ним. Здание, в которое я прибыл, ничем не выделялось на фоне мрачного пейзажа города — индустриальный лофт, окружённый заброшенными постройками. Окна, заколоченные металлическими панелями, давали понять, что здесь не место для любопытных глаз. Здесь собирались только те, кто знал, как правильно смотреть. Я вышел из машины, не торопясь, чувствуя, как ночной воздух холодно касается кожи. В голове уже крутились образы, но я их не спешил разворачивать — всё по порядку. Как только я вошёл внутрь, тьма почти сразу обволокла меня. Тусклое освещение, словно нарочно приглушённое, чтобы выделить лишь нужные моменты, превращало коридоры клуба в лабиринт. Я проходил мимо стен, увешанных золотыми лампами, бросающими мягкие отсветы на толстые ковры под ногами. Минимум мебели, но каждая деталь — намёк на богатство и вкус участников. Здесь искусство имело другое значение. Живые "экспонаты" встречали меня за каждой дверью, словно показывая себя для моего одобрения. Обнажённые, покалеченные тела — висящие на цепях, застывшие в витринах, демонстрирующие свои страдания в извращённых, замысловатых сценах. Люди, доведённые до состояния объектов. Это было изысканно, как картина, где каждая капля крови и каждая эмоция выверены до мельчайшей детали. Гулкий шёпот коллекционеров, перешёптывание, сдержанный смех, щёлканье камер — всё это только усиливало извращённую атмосферу. Здесь не было места случайным гостям. Здесь каждый знал своё место. И моё место было не среди зрителей. Я был создателем, мастером в этом мрачном театре боли и страданий. Я прошёл мимо одного из "экспонатов", внимательно наблюдая, как он трепещет, словно ожидая моего взгляда. В этот момент моё сознание перенеслось на Арию. Её образ всплывал передо мной, как болезненно сладкое воспоминание. Я методично разрушал её, и это было только начало. Но сейчас она была на втором плане. Ведь здесь и сейчас внимание требовал Смаилов. Всё, что происходило здесь, было игрой. И я был тем, кто писал её правила. Смаилов находился в одном из VIP-залов — место, где особенные члены клуба выставляли свои "коллекции". Живая сцена перед ним представляла собой группу людей, играющих свои роли в этой кровавой постановке. Когда я вошёл, моё присутствие тут же было замечено. Я знал это. Я ощущал это. Уверенным шагом я вошёл в зал, уже предвкушая встречу. Увидев Смаилова, я сразу ощутил, как он напрягся при моём приближении. Его взгляд скользнул по комнате, словно он искал выход, но вместо этого выбрал фальшивую улыбку, прикрывающую беспокойство. Интересно. Он пытается играть со мной в эту игру, хотя уже знает, что я всегда побеждаю. — Илья, — приветствую его с фальшивой дружелюбной улыбкой, протягивая руку. — Как давно мы не виделись. Смаилов поджал губы, но ответил на приветствие, его глаза бегали по комнате, но он старался не терять контроль. — Дмитрий, — сказал он ровным тоном. — Рад, что ты нашёл время заглянуть сегодня. Как всегда в поисках нового вдохновения? Я усмехнулся, проходя мимо, неспешно оглядывая "экспонаты" в комнате, на которые он так старательно пытался отвлечь взгляд. — Видишь ли, Илья, у каждого коллекционера есть свой шедевр, — начал я, как бы между прочим. — Тот, что нельзя трогать. Он может выглядеть хрупким, сломанным... Но именно в этом и заключается его красота. В этом шедевре — вся моя сила и удовольствие. Ты ведь понимаешь, о чём я? Илья приподнял бровь, но его руки едва заметно сжались. Он был хорош в этой игре, но я чувствовал его внутреннюю панику. Не давал её проявиться на поверхности, но она бурлила под кожей. — Разумеется, Дмитрий. Каждый коллекционер дорожит своим "искусством", — ответил он, пытаясь сохранить нейтральный тон. — Но ведь иногда границы стираются. В конце концов, искусство принадлежит всем, не так ли? Я позволил его словам повиснуть в воздухе, словно приглушённое эхо. Мой взгляд блуждал по выставке, где люди были больше не личностями, а объектами, замершими в позах мучений. Я наслаждался этой атмосферой, зная, что Илья пытался выскользнуть из сетей, которые я уже давно сплёл вокруг него. — Есть границы, Илья, — я продолжил спокойно, всё так же прогуливаясь по залу. — Даже в нашем клубе. И когда кто-то переступает эту линию... последствия могут быть необратимыми. Я остановился перед одним из экспонатов — бывшим пациентом психиатрической клиники, изуродованным до такой степени, что его личность исчезла. Больше не человек, а пустая оболочка, выставленная для развлечения коллекционеров. — Этот бедняга тоже когда-то думал, что может забрать чужое, — сказал я холодно, глядя на изуродованное тело. — Но искусство, Илья, оно требует жертв. И, похоже, ты немного перебрал чужих жертв для своих игр. Я почувствовал, как напряжение Ильи нарастает. Он пытался сдержаться, но я видел, как его внутренний страх разъедает его изнутри. Он знал, что мои слова не просто намёк. Я был серьёзен. И игра теперь шла на совсем другом уровне. — Не все коллекции для тебя, Илья, — добавил я тихо, не отрывая взгляда от "экспоната". — Если ты продолжишь играть в мои игры, можешь стать частью этой выставки. Я повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. Мои слова проникли глубже, чем он мог бы предположить, и я видел это в его реакции. Улыбка на его лице теперь была натянутой, как треснувшая маска. — Дмитрий... ты слишком серьёзен. Мы ведь оба понимаем, что это просто игра, — произнёс он с натянутой улыбкой, пытаясь держать лицо. — И здесь нет таких правил. Я улыбнулся в ответ, но не с тем дружелюбным видом, что был в начале. — Не все игры имеют одинаковые правила. Одно могу сказать наверняка: продолжай, и твоя коллекция может пополниться не тем, чем ты ожидаешь. Я бросил последний взгляд на Смаилова и вышел, оставив его в тени своих мыслей. Он остался стоять там, в окружении "искусства", словно сам был одним из экспонатов — испуганный и застывший в напряжении. Ария была теперь под моей властью, и я знал, что никто не смеет вмешиваться в то, что принадлежит мне. Если Илья не примет мои предупреждения всерьёз, то его судьба будет решена. Время покажет, как далеко он готов зайти. Но я уже знал, что Ария — моё творение, и её разрушение однажды станет моим «шедевром», достойным демонстрации.