Во тьме (AU!)

Первым, что почувствовал Аракано, был запах. Не запах даже — а тяжелый смрад, забивающийся в ноздри, такой густой, что тяжело было вдохнуть. Юный нолдо скривился с завозился, пытаясь зажать нос и хоть как-то оградить себя от окружающей мерзости. И в этот миг пришла боль. Спасительное забытье совсем развеялось, и теперь все ныло, горело и будто бы разрывалось изнутри. Даже малейшее движение оборачивалось ужасной мукой. А Аракано взвыл, так и не донеся руки до лица — но выть тоже оказалось больно, будто по горлу прошлись крупной полировальной щеткой, в легких быстро стало не хватать воздуха, а ребра, казалось, превратились в раскаленные прутья. Умолкнув, Аракано попытался выровнять дыхание, притерпеться к удушливой вони и сделать… что-нибудь. Он даже открыл глаза — тоже не сразу, потому что лицо безобразно опухло, и разлепить веки стоило немалых усилий. И, конечно, новой боли. Осмотреться не слишком помогло. Аракано обнаружил, что лежит на гнилой соломе, рассыпанной по каменному полу, а темной, грязной комнате, отгороженной от коридоре крепкой частой решеткой. А за решеткой с факелами и масляными лампами стояли те самые чудовища, которых он совсем недавно крушил без счету. Но теперь они вовсе не собирались нападать. Напротив, они стояли смирно и о чем-то беседовали между собой, рыча и скалясь. Охраняли его? Но зачем? Аракано хотел броситься к решетке, ведь двое стояли довольно близко — вдруг сумел бы дотянуться? Но боль снова прокатилась по всему телу огненной волной, и он рухнул обратно на солому, не успев толком подняться. Чудовища обратили на него внимание и загоготали, явно потешаясь над поверженным и бессильным врагом. Не решаясь больше шевелиться, Аракано пытался обдумать увиденное. Почему он здесь? Должно быть, чудовища, убегая, утащили его с собой. Но для чего? Он вспоминал древние легенды, страшные сказки, которые неохотно, но все же иногда рассказывали дед и другие старшие эльдар. Дескать, Черный Всадник похищал квенди и увозил далеко на север в свое логово — и больше она не возвращались. А потом что с ними происходило? Может, они превращались в этих уродливых тварей, и Аракано теперь ждет такая же судьба? От этих рассуждений к боли добавилась еще и паника, холодный, беспросветный ужас, стиснувший сердце стальными тисками. Аракано хотел снова закричать, вскочить и броситься прочь — куда угодно, лишь бы к свободе, свету, чистому воздуху. Но без толку. Но только застонал и вроде бы даже заплакал — но глаза то ли от вони, то ли из-за разбитого лица слезились сами собой. Слезы, впрочем, унесли с собой первый животный страх и снова освободили пространство для мыслей и для решимости. Аракано пока не знал, как выберется, но пообещал самому себе, что непременно найдет способ. Но раньше, чем Аракано отыскал хоть какое-то решение, за ним пришли. Он плохо помнил, что было после. А может, просто не мог до конца осознать. В его память врезалось только ужасное лицо, мертвенно-бледное, неестественно симметричное, а от того жуткое, освещенное сиянием Сильмариллов в железной короне. И Тьма. Непроглядная, давящая, уничтожающая всякую надежду, всякое желание бороться. Эта тьма была повсюду, она силилась просочиться в саму душу, отравить, подчинить, уничтожить. Моргот узнал его. И он спрашивал. Почему воинство нолдор явилось в Средиземье, несмотря на предательство родичей. Сколько воинов. Каковы планы. Где расположится лагерь. И еще, и еще… Аракано не хотел отвечать, но если молчал, орки причиняли ему боль, становившуюся с каждой секундой все невыносимее. Намного хуже, чем от, как оказалось, плохо залеченных ран. И это могло продолжаться сколько угодно, хоть вечность. Аракано сомневался, что он не заговорит, не сойдет с ума или не умрет раньше, чем у Моргота кончится терпение. Но в тот миг, когда он почти отчаялся, его посетила такая простая, почти нелепая идея. Он вспомнил, какие отговорки находил, если не хотел делать какую-нибудь работу или не знал, какое принять решение. Просто смешно, если так удастся обмануть Вала, но терять уже нечего. — Я ничего не знаю! — хрипло выпалил Аракано. — Я всего лишь младший сын! С первого раза ему не поверили и не прекратили пытку. Но он повторял снова и снова, цеплялся за эти слова, как за последнюю надежду, как за чудом найденный ориентир в незнакомом лесу или за брошенную веревку в бурной реке. — Я ничего, ничего не знаю! Я младший сын! Отец считает, я еще дитя! Аракано потерял счет времени, а потому не знал, через сколько минут, часов или тысяч лет это сработало. Он успел окончательно сорвать голос и несколько раз потерять сознание. Но наконец орки потащили его обратно в комнату с решеткой. Больше его не трогали, не приводили ни к Морготу, ни к его прихвостням. Только скудно кормили, просовывая еду через решетку. Иногда Аракано слышал вопли других несчастных, и голоса их были эльфийскими — но не мог понять, откуда именно они доносятся. Однако он научился понемногу различать речь чудовищ. К счастью, язык этот был прост и примитивен, а многие слова и фразы его охранники выражали рыком и жестами. Так однажды он заметил, что твари радостны и обсуждают, как отметят окончание своего поста у его клетки. — Владыка покажет голуга голугам, — хохотнул один. Второй почтительно склонил голову, услышав именование Моргота, а потом довольно оскалился. — Пустит голугу кровь! — продолжал первый. — Голуги любят этого больше, чем рыжего, точно! Аракано лишь примерно уловил их мысли, но и от того стало не по себе. Впрочем, он не мог сейчас снова поддаться страху. Что же будет с родней, если его станут мучить у них на глазах? Финьо точно не удержится, ринется на помощь — и угодит прямо в ловушку. Да и отец вряд ли сможет сохранить здравомыслие. Нет, нельзя позволить Морготу учинить такую подлость! Пока чудовища хохотали и забавлялись, предвкушая скорый отдых, Аракано бесшумно пополз к решетке. Он мог уже встать на ноги, но не поднимался, чтобы не привлекать внимание, даже дыхание задержал. У первого, что стоял совсем близко, на поясе висел нож…