Тяжко

Эймма поглаживала волнистые волосы Рейниры. Девочка сидела на её коленях, прислонившись к матери, и едва ли понимала, что происходит. — Моя леди, вам не стоит так часто выходить гулять с принцессой, — заверял её юный мейстер, — дети в таком возрасте обыкновенно активны, за ними нужен глаз да глаз. Вам нельзя сейчас напрягаться. Эймма вздохнула. Её ладонь соскользнула с головы дочери, и Рейнира подняла большущие лавандовые глаза, глядя на разочарованную маму. — И что теперь делать? — спросила Эймма потерянно. — Отдохните и полежите. Я передам все великому мейстеру Аллару, если будут какие-то еще рекомендации, мы передадим вам со слугами. "Опять", — пронеслось в разуме Эйммы. Возможно, она бы хотела, чтобы то, что росло внутри неё, поскорее покинуло её утробу, пока оно не способно разорвать её изнутри. С другой стороны, неизвестно, какими осложнениями это может обернуться. Сможет ли Эймма снова тянуть время? Нет. Терпение Визериса давно закончилось. Пришлось кивнуть мейстеру. Нужно выносить этого ребенка. Быть может, боги будут к ней благосклонны, и он сможет выжить, как и уверял её Визерис? В конце концов, если у Эйммы ничего не выйдет, это станет прецедентом, дабы добиться развода. Уехать в Долину, бросив Рейниру в гадюшнике столицы, было малодушным, но с возрастом она, быть может, поняла бы мать? Эймма надеялась решить всё малой кровью. Расставаться с драгоценной дочерью хотелось меньше всего. — Мама, — Рейнира потянула Эймму за рукав, — гуйять. Эймма улыбнулась ей, но не смогла удержать чувств, что раздирали её изнутри. Увидев лицо матери, принцесса округлила глаза в испуге. — Бо-ойно? — с непониманием уточнила Рейнира, отпуская рукав. Девочка не могла понять, что сделала, чтобы её мама вмиг стала такой огорчённой. — Нет, — покачала головой Эймма, — прости, я не могу пойти с тобой гулять. Эймма сглотнула подступающие слезы. Эти чёртовы гормоны превращали её эмоции в настоящую бурю. Рейнира опустила маленькие ручонки и посмотрела на мейстера. Её брови напряглись. — Ты! — обвинительно указала малышка, изворачиваясь в руках, чтобы встать на ноги, — похой! Эймма обхватила ребенка и потянула на себя, но было поздно: Рейнира разозлилась, и вот уже Сиракс завозилась и подлетела к ним, сбивая стул по пути и заставляя мейстера подскочить от ужаса. Юноша явно не ожидал, что драконица доросла до таких размеров, пока проживала в замке. — М-мне нужно идти к лорду деснице... — проблеял мейстер, аккуратно отступая назад. Он боялся, что зверь сорвётся на него, здраво сомневаясь, что годовалая инициаторка травли драконом поможет, а не раззадорит крылатого сообщника ещё сильнее. — Хватит! — строго предупредила Эймма своих малышей, но ни дочь, ни драконица не собирались её слушать. Сиракс, выросшая до размеров крупной гончей, выглядела действительно угрожающе, когда зарычала на юношу, — Рейнира, нет! — Он похой! — продолжала указывать на мейстера Рейнира, — гуйяать! Эймма присела к дочери, придерживаясь за спинку своей тахты. — Ты пойдешь гулять, — заверила её Эймма, — и Сиракс может идти с тобой. Но маме нужно отдохнуть. Рейнира поджала губы. — Успокойся, маленькая любовь, — Эймма погладила малышку по голове, — вы не должны вредить мейстеру, он лишь хочет помочь маме. Рейнира совершенно не понимала этой концепции. Её маленькая губа вывернулась, и она всхлипнула. — Ну же, не надо. Всё будет хорошо. Я с тобой. Эймма прижала её к себе, и драконица, в смятении от наплыва чувств хозяйки, подошла к ним, тыкаясь мордочкой в затылок малышки. Рейнира начала плакать ещё сильнее, и пока эти двое отвлеклись, мейстер улучил момент и сбежал. Эймма его понимала. Только лишь к ней Сиракс была достаточно благосклонна, чтобы не вредить, пока Рейнира ищет выход своим расстроенным чувствам. С двумя несносными малышами Эймма не успевала заскучать. Четыре луны назад, когда Рейнира впервые встала на ножки, Эймма радовалась её новому достижению, и совсем не думала, как скоро станет сложно. Теперь малышка могла достать до стола, чтобы опрокинуть на себя чашку чая, забраться на стул и попытаться с него упасть вниз буйной головушкой, а Сиракс, которая никогда не отставала от хозяйки, и к тому же становилась только больше и тяжелее, помогала ей во всех проказах, хотя и казалась умнее человеческого ребёнка. Едва ли Сиракс противилась порывам чувств её малышки, как бы умна ни была. Возможно, Эймме стоило отправить драконицу в Логово, но она понимала, что будет по Сиракс скучать не меньше, чем сама Рейнира, и отсрочивала неизбежное всякий раз. Служанки забрали её дочку, когда та затихла и, кажется, успокоилась. Сиракс что-то урчала ей, драконоблюститель, к ней приставленный, проследовал за всей процессией в сад. Эймма вздохнула горько и легла на кровать. Внизу живота всё ещё опасно тянуло, но уже не так, как прежде. Прошло всего несколько недель, как мейстер подтвердил её беременность, но уже дважды ей становилось плохо, усталость не позволяла ей надолго вставать, и всё шло к тому, что станет только хуже. Тошнота не была так жестока, чтобы не позволять ей есть, но усталость и без голода приковала её к постели. Эймма надеялась, что сумеет жить, а не существовать, но её ночные мучения сменились дневными. Это не было проще того, что приходилось испытывать после прикосновений Визериса. "Ты мой дракон, помни это, — она как на яву ощутила его грязную руку, забравшуюся в волосы Эйммы. Он подтолкнул её к себе, и Эймме хотелось стошнить, — перед людьми и перед богами. Эймма Таргариен". Дракон? Нет. Визерис принимал её за часть собственного эго, отрицая саму Эймму, оттого и переносил свои качества на неё. Эймма не была драконом, она не считала себя лучше других, чтобы желать власти, денег или ещё чего-либо. Её желание было простым: свобода. Она всего лишь хотела иметь возможность жить и распоряжаться отведенными ей годами по своему усмотрению. Это желание не было простым для женщины Вестероса, будь то простолюдинки или аристократки, но в роли королевы Эймма потеряет всякую возможность решать за себя сама. Признаться, и Визерису не было дела до власти Железного Трона. Эймма не была алчной, чтобы иметь право называть себя драконом, но в Визерисе алчности было и того меньше, только целью его был именно этот проклятый стул. Прежняя Эймма желала успеха мужу, но и ей эта необходимость не казалась особенно привлекательной. Наверняка под конец своей жизни она усомнилась в прошлых своих решениях, но история не терпит сослагательного наклонения. Новая Эймма не просто не желала трона, она его боялась. Это можно было прочитать в каждом её слове, в каждом осторожном сомнении, и Эймма не уставала их произносить, надеясь быть понятой и... спасённой? Надежда была пустой, а каждая просьба о помощи, слетавшая с её губ, звучала жалкой в собственных ушах. Полагаться можно было только на себя, а отпускать всё на самотёк — худшая из затей. И всё же эти слова слетали с её губ. И всё же она позволила себе поверить в магию крови, драконов и чёрт знает что ещё, отпуская всё на волю случая. Эймма не знала, что нашло на неё. Возможно, виновато было что-то внутреннее и слабое, поддавшееся на уговоры Визериса. Возможно, Эймма хотела найти простое решение. Возможно, она тянула время, что ей отдано. Даже если это могло обернуться неудачей, которое заберёт у неё годы. Ставка была сделана. За то время, что у неё было, Эймма сумела понять, что магия и драконы не причиняли вред валирийцам в той мере, как вредили себе сами валирийцы. Магия крови была древним и опасным колдовством, о котором, наверное, во век не узнать достаточно, чтобы потерять всякое сомнение. Драконы и их появление было одной из загадок этого древнего мастерства, причем ничто не указывало, что они не были плодом случайности. Эймма, кажется, и сама была плодом случайности. Верилось во всякое. Так или иначе, свидетельств о том, как подобные визерисовым действия, оказывались спасительными, собралось достаточно, чтобы Эймме хватило смелости попробовать. Она всё ещё добывала крупицы информации о фактах применения магии этого мира, — неотличимой от случайности или удачи, если оставаться честными перед собой, — но теперь их необходимость была обусловлена её тревожностью, которая требовала подтверждение тому, что с Эйммой ничего не случится. Или, что страшнее, — с Рейнирой. Так или иначе, в её теле зародилась жизнь, и исходить следовало из этого факта. Признаться, Эймма не ожидала, что это событие изменит её жизнь в худшую сторону, но беременность началась с испытаний её разума на стойкость. Новость о её положении заставила Эймму застыть в безнадежном ступоре. Мейстер говорил что-то, но она не могла разобрать слова, — она и не пыталась! — внутри всё жгло осознанием, будто калёным железом, а мысль о том, что внутри неё растет нечто, способное её покалечить или вовсе убить, звенела в ушах, не давая воспринимать реальность. Все тревоги и страхи усилились в сто крат, и всякий раз изливались в учащенное до предела сердцебиение. Странные боли, закономерная усталость и измождённость представлялись симптомами неведомой болезни, и вот она уже задыхалась от ужаса своего положения. Тревога хотела сожрать её. Но если бы этим ограничилось, не было бы столь дурно. Двору было объявлено о её положении, и Эймма, получив несколько добрых слов, оказалась благополучно закрыта за дверями своих комнат, слегши от тревожных симптомов. Ожидание только началось, но всем уже не терпелось увидеть, чем закончится эта тягость леди Аррен. Эймма ощущала себя не то турнирным рыцарем, на выживание которого ставили деньги, не то породистой кобылой на неведомых скачках. Эймме же хотелось, чтобы всё это просто закончилось. Сначала она надеялась, что все худшее позади, но быстро поняла, как ошибалась. Разум отказывался поддаваться логике, а чувства свербели под рёбрами. Собственный страх не давал полюбить то, что росло в ней. Она не была готова принять это за ребенка, не когда разум представлял это паразитом. А тело только вредило, подсказывало, что разум прав: ей было плохо, тело будто бы отторгало содержимое чрева, и даже в скучности жизни, сведенной до осточертевшей постели, Эймма винила несчастный приплод. Мерзкие люди говорили, что её отношение к нерожденному ребенку и стало причиной тошноты. Как глупо. Она не была готова заплатить утекающим сквозь пальцы временем и поглотившими её страхами, но была вынуждена. Ведь она сама приняла это решение, и от лунного чая она отказалась сразу, хотя эта мысль долго не давала ей покоя: как известно, древние абортивные травы действовали сгущением крови, и последствия от таких средств могли оказаться страшнее беременности, тем более, что срок, который был выдержан после родов, Эймма посчитала удовлетворительным для своего организма. Ещё до зачатия Эймма догадывалась о том, что разум не справится, но хотела верить в чудо драконьей магии. Ведь другое не могло её уберечь от постели мужа, и только маленькая надежда на успех не позволяла ей окончательно сдаться и сбежать, прыгнув в пасть к дракону. Впрочем, она ещё не отчаялась настолько. Эймма хотела жить. Эймма много читала. Её учебу валирийскому пришлось приостановить с тех пор, как Рейнира стала ходить — Эймма не хотела уходить от дочери, и кому-то нужно было контролировать их с вредной драконицей, — а с новостью о беременности отложилась на неясный срок. Теперь, когда у Эйммы получалось лишь самостоятельно постигать новые знания в перерывах между сном и отдыхом, Эймма чувствовала, как время утекает сквозь её пальцы. Чтение помогало ей успокоить нервы всякий раз, когда тревожность делалась невыносимой: она открывала старые свитки и пыталась разобрать хотя бы что-то, и каждый раз постигалось всё больше, многое становилось понятнее, но никогда — всё. Иногда Эймма находила новые свидетельства об успешной синергетике драконов и всадников, и это помогало особенно. Визерис еще тогда, полгода назад, желал отнять её валирийские свитки, надеясь, что это образумит Эймму в отношении драконьей магии. Но тревоги её никуда не уйдут, а станут лишь больше, если он поступит так. Эймма старалась объяснять ему свою нужду в этих знаниях, но принц убеждал её в обратном, мол, чтение только усугубляет её тревогу, и каждый раз после проклятых свитков спираль беспокойности раскручивалось только сильнее. Со временем эти разговоры прекратились, ведь никто не хотел отступать, а Визерис был склонен игнорировать плохое. Его визиты обратились фарсом. Он приходил к ней иногда, забавлялся с дочерью, но единственное, что ему было интересно в их маленькой семье — её наличие. Конечно, его заботило их с Эйммой ожидание, но скорее он был заинтересован в факте продолжения его рода, в существовании наследника, а не в нём самом. Принц не знал, как может проводить время с нерождённым ребенком, Эймма не желала подсказывать, пока этот наследник не станет от неё отделим. С Рейнирой у Визериса всё было столь же сложно. Может, когда Рейнира вырастет, он заинтересуется ей, как то и должно быть, но сейчас, маленькая и несносная, она вызывала у Визериса усталость и раздражение, а не интерес. Эймме было искренне жаль их малышку. Рейнира заслуживала больше любви и внимания от отца, Визерис же быстро утомлялся от игр с ней и прогулок в саду, которые требовали немало энергии, ведь их малышка подходила к разгару самого активного возраста. Быть может, пока ей хватало любви Эйммы, но с проклятой беременностью, когда Эймма так быстро утомлялась, этого внимания и любви становилось всё меньше. Теперь и она сама не могла отдавать дочери столько энергии и сил. Эймма лишь надеялась, что Сиракс позволит её дочери не чувствовать себя покинутой. Сама же Эймма не желала видеть мужа лишний раз. Его дневные визиты напоминали об их зарождавшейся дружбе, но Эймма не могла преодолеть копящееся в ней отвращение. Она больше не была терпеливым слушателем, её резкие вопросы ставили Визериса в неловкое положение. Его юная жена подмечала логические ошибки, что за небылица! Визерис больше не желал с ней говорить, ведь яд, копившийся в Эймме, просачивался на него в виде самодовольных, но таких справедливых замечаний. И пускай. Эймма осуждала себя за это, но не могла по-другому. Она лишь желала, чтобы её дочь не страдала из-за глупости юного отца и отвращения матери к нему, и надеялась, что однажды её обида пройдет, и всё образуется. К сожалению, их с Визерисом семья никак не клеилась. Проблемы образовывались на каждом шагу, а их мнимое счастье было шито белыми нитками. Как только другие не замечают всего, что творится между ними? Эймма избегала мужа, Рейнира выглядела недолюбленным ребенком, жаждущим внимания отца, а Визерис будто не видел всей неловкости. На деле всё было куда хуже, ведь Эймма не могла принять и будущего ребенка, вот его Визерис, как ни парадоксально, любил куда больше, чем Эймма. Эймма не могла понять, почему такая желанная задержка обернулась тем, что она не чувствовала ничего положительного к ребенку внутри неё. Эймма хотела ребенка, она молилась всем известным богам, чтобы он появился, но неужели вся её любовь закончилась на Рейнире? Неужели страх за собственную жизнь был больше, чем её чувства матери? Какие-то нотки разумности подсказывали Эймме, что дело в ней и в её отношении. Все компромиссы, что она приняла, вели к этому разладу, но только с этими уступками Эймма могла оставаться в порядке. Только с молчанием о том, как наладить контакт с Рейнирой, только с избеганием мужа и с внутренними порицаниями (иной раз — мысленной ненавистью и невысказанными оскорблениями) к Визерису ей удавалось улыбаться мужу во дворе и исполнять свой священный долг ночами, не выдавая собственного отвращения после. К счастью, как только Эймма заметила задержку, Визерис перестал приглашать её к себе. Визерис был глух к её осторожным словам об их близости, а резких Эймма не говорила. Потому Эймме оставалось лишь сглатывать дискомфорт, когда муж прикасался к ней лишний раз. Больно не было, к интимности она скоро привыкла, но разум отказывался смиряться с реальностью. Во время встреч Эймма вспоминала, что Визерис не был плох, и оттого в ночи в ней не было отвращения. Но так было ровно до момента, пока они не прощались, и на Эймму не накатывало то, что было оставлено за дверями спальни Визериса. Всё, что произошло, словно лавина давило её несчастный разум, она вдруг заново обнаруживала, как её тяготит происходящее, как ей отвратителен Визерис и их вынужденная близость. Как она не хочет позволять прикасаться к себе. Как она желает, чтобы это закончилось. Весь следующий день Эймма ходила в мучительном ожидании испытания, что ждало её вечером, а с её визитом к Визерису всё повторялось, накапливаясь, как снежный ком. Тогда у неё ещё были книги, прогулки и дорогая дочка, а теперь всего этого стало так мало, что отсутствие этого богомерзкого ожидания не приносило ей хоть какого-то облегчения. Думать о проведенных ночах было хуже, чем переживать их наяву. Воспоминание о Визерисе можно было демонизировать, но не его самого, ведь реальный Визерис не был к ней жесток, как был беспощаден к Эймме её собственный разум. И вот так мышление подводило Эймму. Молчание, терпение и смирение превратили зарождающуюся дружбу в отвращение. Гормоны обращали все противные отговорки насчёт её страха беременности правдой — Эймма не контролировала свои слезы и тревоги. Она была истощена не столько физически, сколько морально. Драматизирует? Да пускай эти люди окажутся на её месте и сообщат о том, насколько она эмоциональна. Это не они позволяют прикасаться к себе, когда этого отчаянно не хочется. Это не в них растёт нечто, сродни паразиту, способное оборвать её жизнь и уже сейчас отбирающее здоровье каждым мигом своего существования. Это не они ненавидят себя за отвращение к собственному ребенку. В двери постучали, но служанки принялись сообщать о том, что их леди плохо. — Пропустите её, — Эймма догадывалась, что в такое время к ней могла прийти только Гейль. Принцесса прошла внутрь, шурша юбками, и приземлилась близ Эйммы на кровать. — Плохо? — спросила её девушка с жалостью. — Уже лучше, — соврала Эймма. Гейль положила руку на лицо Эйммы и, погладив щеку, убрала волосы с лица. Её руки пахли чем-то сладко-сливочным. Эймма втянула этот приятный аромат. — Матушка наконец отпустила меня к тебе, — начала свой рассказ Гейль, — лорд десница не болен ничем заразным, и теперь все уверены в этом. Может, к тебе заглянут. Гейль вздохнула. — Хорошо. Почему бы и нет, — согласилась Эймма, придвигаясь к девушке, — лорд десница сильно болен? — Он стар, — заметила Гейль, — с ним всякое может приключиться. — Это правда. Гейль сцепила свою ладонь с ладонью Эйммы. — Не думай о других. Что сказали тебе? — спросила она. — Как всегда. Предписали лежать, — вздохнула Эймма, — не то, чтобы я могла что-то большее, но Рейнира очень расстроилась, когда я не пошла с ней в сад. Гейль погладила её по кисти большим пальцем. — Она пока мала и мало что понимает, — сокрушалась Эймма, — я не хочу, чтобы она чувствовала себя брошенной. Гейль улыбнулась и мечтательно откинулась на спинку кровати. — О, Рейнира очень многое понимает, — заметила Гейль, — мне кажется, ты не поспеваешь за тем, как она умнеет и взрослеет. Я помню, как ты была расстроена, когда обнаружила, что она не желает больше быть милым младенчиком в пеленках, а хочет исследовать мир. Эймма улыбнулась, вспоминая этот момент. — Я бы предпочла, чтобы она росла медленнее, — сообщила Эймма, стыдясь того, что говорит. Внутри себя она осознавала как день: этим Эймма признавала, что желала, чтобы время шло хоть немного медленнее. Если сообразно этому и Рейнира будет дольше оставаться малышкой, Эймма будет только лишь рада. Но не Рейнира была первостепенной в этом желании. Гейль провела их сомкнутыми руками по горящим щекам Эйммы. — Дети быстро растут, — заметила Гейль, — матушка часто это говорила. Она любила, когда её дети были малы и нуждались в ней. Алисанна и сейчас любила видеть, что её дети зависят от решения матери. Гейль знала это не понаслышке. — Я не должна быть эгоисткой, — ответила Эймма, — но мне иногда очень хочется. Я не знаю, как с этим быть. Гейль нахмурилась. — Ты не эгоистка, ты лишь хочешь быть счастлива, — заверяла Эймму она, — все мы хотим счастья, а для этого нельзя думать о других. Я вот поняла, что как бы матушка не страдала, я оставлю её, если у меня будет возможность устроить свое будущее. Эймма опустила глаза и сказала страшную правду. — Я хотела сбежать. Украсть Пламенную Мечту и сбежать с Рейнирой далеко-далеко. Там, где никто нас не найдет. Гейль сглотнула, пытаясь переварить сказанные Эйммой слова. — Не говори. Никому об этом не говори, — пробормотала принцесса, — и я не скажу. Они найдут тебя и догонят, если у тебя будет дракон. Если Сиракс улетит с вами — того быстрее нагонят. А она улетит... Гейль прижала руки ко рту. — Неужели тебе настолько страшно из-за... Визериса? — спросила принцесса, склоняясь над племянницей так близко, чтобы ни одна душа не услышала её крамольные слова. Эймма не ответила, но по её глазам всё было видно. Гейль рухнула возле подруги, свернувшись клубочком. — Он настолько плох? — спросила она спустя долгое молчание. Эймма протянула руку к Гейль и ответным жестом убрала волосы с ее лица. — Он не плох, и никогда не был. Мои страхи больше меня. Эймма не могла признаться в той постыдной правде, что Визерис стал ей отвратителен. Не Гейль, которая в каждом видела хорошее. Добросердечная принцесса не поймет её. — Он не любит меня, — повторила Эймма, — ты можешь не верить, но я знаю правду. И я не люблю его. Гейль отвела глаза. Она не верила. — Вы семья. Как вы можете друг друга не любить? — И ты Визерису семья. Ты разве его любишь? Гейль подскочила. — О чём ты! Он твой муж, как я могу? — выпалила она шепотом, и лицо её сделалось красным, будто вишенка, — я люблю его как племянника, как нашего родича, но не так, как должна ты! — Вот и я о том, — вздохнула Эймма. Этот разговор с Гейль всегда повторялся, но никогда не выходило её переубедить. Она отчаянно верила в их любовь, а слова Эйммы воспринимала временным помутнением, ведь они всегда были счастливы в её глазах, а значит, будут такими до самой смерти. Гейль была неопытной девчонкой, погрязшей в балладах о любви и сказках о несбыточном. Эймме не верилось в её недалёкость и тем более слабоумие, она считала, что Гейль всего лишь отказывалась принимать реальный мир во всём его жестоком обличии. — Как же я смогу отпустить тебя, когда придет твое время? — спросила Эймма, — я боюсь, что этот мир растопчет тебя. Гейль не посмотрела на неё. — Я дракон, — повторяла Гейль слова Эйммы, попытки успокоить разбитое сердце принцессы, — никто не посмеет растоптать меня. Эймма только убедилась в своих словах. — Позволь присматривать за тобой, — попросила она. Гейль повернулась к подруге и улыбнулась. — Ты можешь это делать, — согласилась она и вдруг вздрогнула. В окошке промелькнул золотой хвост. — Что это было? — напугалась Гейль и подскочила на постели. Эймма развернулась и обнаружила, что Сиракс прошмыгнула в окошко, удерживая в зубах кусок ткани. Дорогой ткани. — Кажется, у нас будут неприятности, — заметила Эймма. Она бы поставила золотого дракона на то, что это когда-то было платьем дамы Простора. Гейль только отодвинулась, поглядывая на Сиракс большими глазами. Драконица поспешила сжечь улику и посмотрела на Эймму, ожидая не то похвалы, не то наставлений. Эймма не могла собраться с мыслями и только смотрела ошалелыми глазами на Сиракс, довольную своей выходкой. Пепел сожженной парчи медленно оседал на паркете в спальне.

***

Рейнира облюбовала мамину кровать, чтобы валяться на ней со своей драконицей. Сиракс давно выросла из колыбели, в которой Рейнира всё ещё спала — беспокойная девочка очень любила барахтаться во сне и набивать синяки на нежной детской коже, оттого ограждения у постельного места принцессы были необходимостью, — а потому драконица потчевала на мягких подушках под кроваткой хозяйки. Днём Рейнира предпочитала не расставаться с Сиракс, и этим двоим расстелили мягкие ковры по всей детской, но Рейнире не терпелось забраться в постель к матери и перевернуть всё, что там было. — Дай! — подошла к Эймме малышка и протянула руки. Эймма рассматривала нежно голубое крохотное одеяльце, из которого выросла её дочка. Служанки собирали вещи, которые были больше не нужны Рейнире, и Эймма малодушно не хотела отдавать именно это одеяльце, надеясь, что её будущий ребенок сможет спать под ним. — Оно маленькое, — предупредила Эймма протягивая одеяло дочери. Рейнира не ответила, она забрала пышное одеяло и поволокла его к своей колыбели. — Тебе не хватает нового одеялка? — спросила Эймма с насмешкой. Рейнира кое-как постелила его на пол рядом с подушками Сиракс. — Ходно! — проговорила девочка, и в её "холодно!" обнаружилось столько старческого ворчания, что Эймма была уверена — Рейнира копировала няню. Эймма посмеялась над ней, а Рейнира похлопала по одеяльцу, опять копируя одну из служанок — наверняка ту, что меняла в их комнатах постельное бельё. На дворе было тёплое лето, едва ли им могло быть холодно здесь, даже ночью. Но на пуховом одеяле её драконице определённо станет мягче. — Сиакс! — позвала она драконицу, прикорнувшую на большой шкуре, расстеленной под окошком. Малышка не могла произнести её имя правильно, но Сиракс всякий раз вдохновлённо урчала, когда Рейнира пыталась сказать ей хоть что-то. И в этот раз, встрепенувшись, Сиракс тут же отправилась проверять новое местечко для сна. Как только драконица принялась хвалить Рейниру за хозяйственность, принцесса поцеловала её в макушку. — Любью! — заявила она. Прошлым вечером дама, чьё платье пострадало от проделок Рейниры и Сиракс, долго, но вежливо общалась с Эйммой о том, что она позволяет опасному зверю летать в саду и пугать незнакомцев. Эймма терпеливо ей объясняла, что не могла выйти с дочкой и проконтролировать их поведение, пока Эймме не стало очевидно, что драконицу скоро отправят в логово, и их с Рейнирой нежности будут прерваны. Леди не просила оплачивать убытков, но Эймма посчитала своим долгом перед этой леди (и своей дочерью) передать денежную компенсацию. Быть может, если она откупится, эта история далеко не уйдёт? Из-за этой истории следующим днем Эймма решила идти гулять с дочкой, отмахнувшись от рекомендаций мейстера. Свежего воздуха в четырёх стенах вечно не хватало, и она, снарядив драконоблюстителя и двух нянечек, отправилась со всем выводком в сад. Эймма семенила, удерживая за руку Рейниру, которая подпрыгивала на каждом шагу, то и дело норовя свалиться. Мимо них прошли септы, поклонившиеся им с малюткой принцессой — недалеко от замка, в котором они с Рейнирой жили, была замковая септа, — а за воротами едва не столкнулись со стражниками у башни десницы. Рейнира вышагнула из своей туфельки на очередном прыжке, и этот ботиночек отлетел вперёд, в кусты. — Я заберу, — поспешила помочь юная нянечка Рейниры. Это была девочка по имени Лив, едва ли старше самой Эйммы. Когда старушку Кельбию отослали на Драконий Камень, Рейниру оставили на попечение этой юной девушки, и она прекрасно справлялась со своей ролью. Лив не сдавала позиций и сейчас: только её энергии хватало, чтобы поспевать за активной малышкой. Рейнира подняла ножку, растопыривая пальцы на ней в ожидании своего ботиночка. Свободная рука от скуки уже полезла в рот, и Эймма принялась её вынимать, как вдруг заметила Отто, направляющегося к кухням за башней десницы. — Может, я поведу её? — предложила Лив, вернув обувку на Рейниру. — На лестнице в сад будет тяжко. Эймма оправила ворот платья, сглатывая тревогу. — Да. Идите вперед, я вас догоню. Рейнира, напевая какие-то звуки, поспешила в сад, а Эймма, сообразив притвориться больной, прижала руки к чреву и вознамерилась обойти башню. Отто шагал быстро, и когда он скрылся из виду, Эймма подумала, что её предприятие было обречено на провал, но затем она увидела, как стена близ башни исказилась и вошла сама в себя. Подхватив подол, она едва не побежала туда, и услышала, как с грохотом плита встала на своё место. Ей не показалось. "Если я попытаюсь открыть её сейчас, меня раскроют", — убеждала своё любопытство Эймма. Она приблизилась к кладке, обнаружив, что камни по форме двери были куда чище тех, что обрамляли проход, но этого было недостаточно, чтобы быстро обнаружить дверь. Она не нашла ничего, что помогло бы сдвинуть эту плиту и, вздохнув, отошла на несколько шагов назад. "Раз, два, три, четыре, — она остановилась на четвёртом окошке, вровень под которым был замеченный проход, — значит, четвертое". Выдохнув напряжение, Эймма решила, что не забудет проверить это местечко однажды. Всё внутри отчаянно желало прощупать каждый камешек, только бы найти вход снова, чтобы доказать своему разуму, что это не было плодом больного воображения. Эймма обогнула башню и септу, подойдя к лестнице в сад. С недавних пор она догадалась, что та часть замка и тот сад, что примыкал к её комнатам, были достаточно изолированы от других зданий Красного замка, и потому оттуда не было тоннелей наружу. Она подобное слышала и о твердыне Мейгора, в которую, по преданиям, Мейгор не хотел пускать крыс, но насколько ей было известно, там могли быть ходы, ведь строя огромный замок, пронизанный тайными путями, было бы глупо оставить вотчину короля без пути спасения. То, что в башне десницы были тайные туннели, оказывалось совсем неудивительным. Возможно, этот проход познакомил бы её с большим, чем нынче запечатанные туннели близ покоев Эйммы.

***

Эймма не успела изучить найденную тайную тропу: через две луны септон Барт умер во сне, и что-то внутреннее подсказывало Эймме, что старик умер не своей смертью. А у Эйммы как раз был отличный кандидат на роль убийцы. Новость ошарашила Эймму. Она была уверена, что видела Отто близ башни десницы в тот день, но там было много людей, и едва ли она могла признать, что именно Отто нашёл и открыл тайный проход. Она даже не могла быть уверена, что видела этот проход, с каждым днем воспоминание угасало и становилось сюрреалистичнее. К тому же, Хайтауэр был гостем, которому не позволяли многое, да и Визерис не уличался в знании тоннелей Мейгора. Но то ли шестое чувство, то ли личная неприязнь уверяли Эймму, что это был он. Башня десницы была местом оживленным, и потому днем пройти туда было непросто, а ночами Эймма не рисковала. Только такая крыса, как Хайтауэр, мог проскользнуть туда незамеченным. У Отто не было мотива, ведь его назначение десницей случится нескоро, и оно не покажется очевидным ни в будущем, ни уж тем более сейчас. Все любили септона Барта, и личная неприязнь Отто не могла быть причиной. В целом, мысли Эйммы на этот счет не выдерживали никакой критики, ведь она притягивала за уши два практически несвязанных факта, но она позволяла себе это фантастическое допущение. Не стоило отбрасывать даже самых безумных предположений, тянущих на теории заговора, когда речь идет о борьбе за власть. Эймма возвращалась с похорон, закутанная в чёрный шифон с ног до головы. День был жарким, лето в самом разгаре припекало даже на закате. Эймма пересекала восточный двор, и всякий раз не могла отвести взгляда от башни десницы, когда проходила мимо. — Кузина, что тревожит тебя? — послышалось сзади. Эймма обернулась к Деймону. Мужчина, облаченный в чёрное, нагнал её в два поспешных шага и улыбнулся Эймме. Лицо его стало строже, пропало всякое напоминание о том, как он был юн при их первой встрече, и только эта нетерпеливость напомнила знакомого юношу. — Давно не видела тебя, — призналась Эймма, — сколько воды утекло? — Немало, — вздохнул Деймон. — Ты вырос, — заметила Эймма. Деймон усмехнулся. — Не тебе, кузина, мне это говорить, — сказал принц высокомерно, но Эймма не принимала такие слова на свой счет, — на тебе лица нет. Все в порядке? Эймма вздохнула, обхватывая локоть протянутой к ней руки. — Мало ли тревог, когда после стольких сомнений я снова в ожидании ребенка? — спросила она, но не дала кузену ответить. — Есть у меня одна дрянная мысль. Пообещай, что не осудишь мою паранойю. Деймон остановился, пытаясь понять, насколько серьёзна Эймма, пока рассказывала ему о том, что видела у башни десницы. — И хочешь сказать, что хайтауэрский ублюдок мог приложить руку к смерти септона Барта? Эймма пожала плечами. — Мне не нравится этот человек, и от собственной неприязни я его обвиню в любом смертном грехе. Признаваться, что этот человек мог приложить руку к её смерти, а вскоре и вовсе станет однажды причиной всех бед её маленькой дочери, она не могла. Визерис не поверил в её слова о драконьих снах, и у Эйммы были большие сомнения, что Деймон, который подобные вещи считал ерундой, сделает иначе. Эймма не хотела, чтобы один из её немногочисленных друзей в этом проклятом замке поднял её на смех. — Мне тоже кажется этот человек подозрительным. Прилип к Визерису, как лопух, а тот и рад. Эймма вздохнула. — Справедливости ради, у него немного друзей, — становиться адвокатом Визериса Эймма не желала, но давно заметила, что эти двое очень любили разговаривать друг с другом. Это было искренним, и как бы их дружба ей не нравилась, она была отдушиной для Визериса. — Ты слишком добра, — замечал Деймон, — под четвёртым окошком, говоришь? Она кивнула. — Четвёртое от стены кухонь малого чертога, — дополнила Эймма, надеясь на помощь кузена, — ты посмотришь? Деймон повел бровью. — Почему бы и нет, — эти слова заставили Эймму улыбнуться. Они прошествовали в сад, что расстилался под окнами Эйммы. Рейниру было легко заметить — высоко над ней кружила золотая драконица, описывая виртуозные пируэты под детский гомон снизу. — Как вырос ваш птенец, — заметил принц, разглядывая диковинное животное издалека. — Да, Сиракс уже большая и очень умная. Но едва ли её мудрости хватит, чтобы не ввязываться в неприятности с Рейнирой, — заметила Эймма. Деймон усмехнулся. — И что же они творили? — поинтересовался он. Эймму порадовала искренность на лице мужчины. Конечно, её и саму очень воодушевляли драконы. — Как, наверное, и все драконы: пугает людей, портит вещи и устраивает пожары на радость Рейниры. На прошлой неделе Сиракс подожгла тарелку с овсянкой, когда Рейнира отказалась её есть, — начала перечислять Эймма, — тарелка лопнула, а Рейнира вознамерилась потрогать горячие осколки. — Неужели ты кормишь её этой гадостью? — возмутился принц. Эймма остановилась, дергая Деймона за локоть. — Скажи ещё, что мне следует полуторагодовалому ребенку давать выбирать, что она будет кушать! — А почему нет? Увлеченный вопросом о том, что следует и не следует позволять детям, Деймон принялся доказывать, какие радости жизни отобрала у него бабушка, не позволяя есть всё, что захочется. Оказалось, его матушка позволяла своим детям всё, ведь и сама не любила каши, скуку и всевозможные правила, но с её смертью опека над Деймоном оказалась в руках королевы. Алисанна переживала о здоровье внука больше, чем о его чувствах. Деймону тогда было три, и пусть опасный возраст был пройден, дети были хрупкими созданиями, а Алисанна теряла так много, что не желала создать и малой причины, что могла бы взвалить на неё вину за гибель ребенка. Деймон, может, и понимал тревоги бабушки, но считал это излишком, который Эймме не следовало допускать. Эймма тихо посмеивалась над принцем. Пока он рассказывал, его лицо стало по-детски смешным: Деймон явственно воображал себя на месте малышки Рейниры, вынужденной хлебать противную овсянку, и отстаивал её право на вкусную еду. Эймма почти согласилась с кузеном, когда её дочка набежала на них и схватила принца за ноги. — О, — многозначительно проговорила Рейнира, — деда! Деймон в шоке отпрянул от девочки. — Кто? — переспросил он сипло. Эймма едва удержала смех: принц побледнел, сравнявшись цветом со своей шевелюрой, а когда Рейнира продолжила убеждать его, что он — её дедушка, на лице проступили красные пятна. — Да какой я тебе дедушка! — возмутился Деймон. — Разве я похож на старика? Эймма присела к дочери и поцеловала её в подставленную щеку. Подняв глаза на принца, Эймма не могла не отметить сходства. Деймон и правда был похож на своего отца: они оба носили темные одежды и распущенные волосы, оба принца были подтянутыми, чтобы со спины оказывалось сложно различить их. Лицо Деймона стало взрослее, и теперь только морщины выдавали Бейлона и его возраст. Эймма не сомневалась в том, что Деймон копировал отца, а осознанно или нет — оставалось вопросом. К тому же, Рейнира редко видела дедушку, а Деймона — и подавно. — Вы с отцом очень похожи, не вини её, — призналась Эймма. — Но как же, — выдохнул раздосадованный Деймон, и едва не притопнул ногой, как то делала Рейнира, когда требовала чего-то от матери, — дедушка старый и морщинистый, разве это не видно? — Деда бойшо-ой! — Рейнира усердно показывала Деймону руками, насколько большой, — и ты бойшой. А я ма-а-айенькая. Эймма улыбнулась от объяснений дочери. Она быстро отвлеклась от разговора на Сиракс и убежала к ней, оставив дядю в недоумении и растерянности. — Сомневаюсь, что она разбирается в том, у кого из вас больше морщин и именин, — сообщила Эймма, принимаясь вставать из приседа. Деймон подал ей руку и помог подняться на ноги. — Я думал, дети запоминают лица, — признался Деймон. — Она тебя не помнит, — объясняла Эймма. Его лицо оставалось таким же раздосадованым, но теперь не от того, что маленькая племянница не могла отличить его от отца, а оттого, что стал чужим для девочки. Эймма решила разрядить обстановку. — Она и принца Бейлона редко видит. К тому же, в этой семье так сложно отличить одного от другого... Деймон посмеялся на ворчания Эйммы. — Скажи ещё, что кровосмешение осуждается богами, — фыркнул принц. — И скажу, — вздохнула Эймма, — только едва ли я верю в них, чтобы вслушиваться в то, что они осуждают. На то есть причины куда более рациональные и реалистичные, нежели какие-то боги. — То есть ты осуждаешь? — Рейнира будет всадницей однажды. Это определяет круг тех, за кого ей позволят выйти замуж, — сокрушилась Эймма, — я понимаю, драконы, магия и всё подобное... но мне очень жаль, что мою дочь лишили выбора раньше, чем она себя осознала. — У андалов сотня мерзких традиций, — напомнил Деймон, — едва ли какой андальский ублюдок позволит своей жене считать себя равной ему: ты хочешь, чтобы с Рейнирой случилось это? Эймма нахмурилась. — Как будто и другие мужчины так не делают, — выплюнула она, — не нужно быть андалом, чтобы стать самодовольным ублюдком. В нашем огромном мире куда больше шансов найти приличного человека, если не ограничиваться драконьей семейкой. Деймон только посмеялся. — Наверное, — согласился он, — это единственное, что тебя тревожит? Эймма пожала плечами. — У меня достаточно тревог, чтобы не задумываться о кровосмесительстве больше, чем это необходимо. Эймма уперлась взглядом в землю под ногами. — Я полагала, что это могло быть причиной моих прошлых неудач, но это стало гаданием. Мы не можем знать, в чём была проблема: в моей юности, в том, что мы столь близкие родственники с Визерисом, или же дело вовсе в случайности. Деймон вдруг вспомнил, о чём хотел спросить. — Неужели ты ничего не нашла в том, что я тебе передал? — в его голосе прозвучало разочарование. Эймма неопределенно пожала плечами. На прошлой неделе Визерис разозлился, увидев расплакавшуюся Эймму над одним из свитков, забрал всё, что притащил его несносный брат, и отправил кораблём на Драконий Камень. Эймме не удалось объясниться. Визерис игнорировал все её попытки сказать, что дело было вовсе не в свитках или знаниях на них, а в том, что Эймма на мгновение почувствовала себя безграмотной и бессильной, не способной разобрать написанное, а чёртова беременность сделала из этого целую трагедию, стоящую слёз. А трагедии не было, лишь минутное помутнение. Визерис посчитал эту отговорку неудовлетворительной. Похоже, принц только ждал повода, чтобы отобрать свитки у Эйммы. — Я не успела их толком прочесть, их увезли обратно. Но твои книги были очень кстати. Думаю, я почерпнула из них много полезного. Они были единственным, что успокаивало меня. — Печально, — отвечал Деймон на валирийском, — и что, тебе наняли учителя? Эймма замерла, удивляясь, и лишь чудом сумела разобрать сказанное. — Да, — ответила она на валирийском, но затем, постеснявшись своего неладного произношения, вернулась на общий, — но мне пришлось прерваться. Эймма огладила свой небольшой живот. — Визерис учил меня немного, — продолжила она, — я пыталась разговаривать с Гейль, но ей это быстро наскучило. Без учителя тяжко. И без свитков, которые я так хотела прочитать. Эти свитки были моей мотивацией. — Вернули, говоришь? — переспросил Деймон. Эймма грустно улыбнулась. — Не переживай, я не говорила, что ты это сделал. Деймон фыркнул. — Можно подумать, что они из воздуха появились! — Твоя правда, — Эймма посмотрела на кузена, — ты надолго? Деймон покачал головой. — Мне приказано улетать, как гости начнут разезжаться, — признался принц, — возвращаться в эту поганую Долину к проклятой Рее. Эймма пихнула его в плечо. — Только попробуй срывать свое огорчение на жене! — предупредила она, — Рея ничего тебе не сделала. Деймон вздохнул. — Не сделала. Но приняла за долг портить мне каждый день своими упрёками и лицом. Эймма вздохнула следом. — Ну вот и что с вами поделаешь... — проворчала она. Деймон сложил руки на груди. — Только не надо мне об этом напоминать лишний раз. Я не хочу думать о проклятом Камне, пока мне выдалось время отдохнуть. Когда обычно свободен Визерис? — Всегда, — ответила Эймма, — если только у тебя получится оторвать его от Отто. — Вижу, ты обижена, — заметил Деймон. — Не то слово, — призналась Эймма, — иди. Я думаю, он уже вернулся к себе. Деймон кивнул и поспешил наверх. Со спины он опять напомнил своего отца, и Эймма могла лишь печально улыбнуться, подмечая это сходство вновь. Тем же вечером в комнаты Эйммы прибыли драконоблюстители. Эймма поднялась с кровати, встречая неожиданных гостей. Их было пятеро, и это наблюдение удивило её. — Моя леди, нам приказано перевести Сиракс в логово, — сказал один из них. Эймма увидела, как драконица дернулась. Она знала, что скоро это случится с ними, но продолжила играть до конца. — Но... почему? Не рано ли? — спросила она. Эймма посмотрела на знакомое лицо — ей доводилось общаться с одной из них, и она даже пробовала разговаривать с ней на валирийском. К счастью, с её необходимостью изучать драконью магию, Эймма знала достаточно подходящих слов, это похвалила и драконоблюстительница, что заходила проведывать Сиракс. — Нам приказала королева. Великий мейстер считает, что ответственность за птенца будет напрягать вас, поэтому королева согласилась с ним, — сказала эта женщина. Эймма отрешенно кивнула, но пропустила их внутрь. Сиракс наклонила морду, вопросительно поглядывая на Эймму, когда люди с палками обступили её. Рейниру задержали няни, а Сиракс обнаружила, что у нее нет пути отхода и навострила уши, намереваясь отбиваться. Эймма вдруг поняла, что не готова помогать драконоблюстителям. Она не хотела, чтобы Сиракс обиделась на неё, или, что ещё хуже, посчитала предательницей. Но и оставить Сиракс она не могла. Эймма застыла, будто была памятником самой себе. Её бездействие напугало драконицу. — Служить, — приказывали на валирийском, но птенец, привычный к любви, не желал подчиняться. Она бросилась вперед, к окошку, а затем вылетела в него, скрываясь в саду. Драконоблюстители бросились вон. Рейнира заплакала. Эймма стояла с опущенными руками, глядя, как её ребенку пытаются объяснить, что её дракон слишком большой для этих комнат. — Нет! Дай! Сиакс моя! — заявила сквозь слезы Рейнира, — Мама! Эймма поспешила к ней, чтобы обнять. В руках матери истерика сошла на нет, и девочка только изредка хныкала. — Сиакс усла? — спросила вдруг малышка. Эймма гладила её по голове и остановилась, когда осознала сказанное дочерью. Её малышка быстро росла. — Она будет жить с другими драконами. Мы будем навещать её, — заверяла дочь Эймма. Рейнира, успокоившись, посмотрела в окно, откуда мама часто показывала ей сад. — Нет даконов. — Она не будет жить в саду, — вздохнула Эймма, — она будет жить в большой пещере. Ты все увидишь. Сиракс там будет весело. Рейнира не поняла, что такое "пещера", она только смотрела на маму умными глазами и ждала от неё чего-то. У Эйммы сжималось сердце. Полуторогодавалая малышка едва ли понимала, что происходит, и куда ушла её любимая Сиракс. Наверняка туда же, куда девались все остальные их с мамой гости. Они обе быстро почувствовали нехватку драконицы, и, как и предсказывала Эймма, Рейнира плакала по ночам. Она укладывала дочь с собой и обкладывала её подушками со всех сторон. Самая плотная из них лежала у живота Эйммы, и она обнимала её ногами, чтобы не выпустить ночью. Рядом с матерью потеря любимой Сиракс переживалась проще, и Эймма могла позволить себе выспаться. Они засыпали под колыбельные на загадочном языке. Малыш в её животе затихал, слушая неведомую песню, а Эймма начинала чувствовать к этому существо что-то теплое, отдалённо напоминающее любовь. Рейнира подвывала материной колыбельной, поглаживая живот Эйммы: так делали взрослые, и она повторяла за ними, воображая себя большой и смышлённой. Эймма улыбалась, наблюдая за своей дочерью. Так, со временем, её обиженный материнской любовью малыш оказался частью семьи для Рейниры. Быть может, Эймма не любила его столь же сильно, как полюбила свою огненную малышку, она обнаружила, что молится о здоровье этого ребеночка. Эта мысль грела ей сердце. Быть может, со временем она сможет полюбить его по-настоящему? Так прошло еще несколько месяцев. Они навещали Сиракс в её огромном доме лишь единожды: Эймме не позволяли покидать замок, и теперь Рейнира отправлялась в гости к своему дракону с отцом. Эймма надеялась, что это благостно повлияет на их отношения с отцом, но Рейнира не могла ничего объяснить, и только рассказывала, какой большой дом у Сиракс и какой папа добрый, что возит её в гости к драконам. Визерис не говорил ничего, и казалось, не пытался найти подход к их дочери. Расспрашивать обоих было бесполезно, и оставалось только надеяться. — Визерис так любит Рейниру, — замечала Гейль. Эймма сёрпала остывший чай из ягод, пока принцесса нахваливала отвратительного ей мужа. — Они ездят в Логово каждый день. Матушка жалуется, что из-за их поездок весь замок провонял драконьим навозом, — хохотала Гейль. — Я надеялась, что они обходят драконий нужник стороной, — вздохнула Эймма, поглаживая огромный живот. Нечто неведомое требовало от неё прикасаться к нерождённому малышу, словно её руки могли бы уберечь его от несчастий, а её — от страданий. Гейль продолжила хохотать. — Я тоже не люблю запах горелой плоти, — вдруг призналась принцесса, — она пахнет смертью. Эймма посмотрела на неё заинтересованно. — Ты поэтому не пыталась претендовать на дракона? Гейль наклонила голову, раздумывая. — Не знаю. Мне кажется, это очень опасно, а моё яйцо давно остыло, — сказала она. Эймма понимала её опасения. — Я знаю, ты хотела претендовать на Пламенную Мечту, — вспомнила принцесса, — она, наверное, подходит тебе. Но не мне. Пламенная мечта поймёт твои тревоги, она часто оставляла кладки, и всякий раз эти кладки у неё забирали. Эймма опешила. От сказанного у неё всё внутри похолодело. Гейль заметила её изменение в лице. — А как ты думала? Чтобы яйцо оказалось в колыбели, его отнимают от матери, — сообщила Гейль. — Я не думала об этом прежде, — призналась Эймма, — я читала, что драконы могут пожирать свой молодняк, и потому кладки опекают с таким старанием. Гейль вздохнула. — Ты думаешь, она могла бы пожрать своих детей? — спросила принцесса, и Эймма покачала головой. Возможно, она страшилась грядущих родов, но даже её страх не заставил бы её пойти на поводу у животных страстей. Что и говорить о драконице, ведь это умные животные, и, к тому же, Эймма считала их эмпатичными. Сиракс была эмпатична, пусть она была ещё так юна, её чуткость к будущим потомкам едва ли окажется меньше чуткости к Рейнире и Эймме. Родное должно быть ближе? — Ну и я так думаю, — согласилась Гейль, — как люди забирают у неё яйца, так и Боги забрали у тебя двоих. Я молюсь о здоровье Рейниры и твоего малыша, но однажды и они вырастут и покинут отчий дом, оставят тебя. У вас с Мечтой много общего. Эймма горестно усмехнулась, пытаясь не погрузиться в депрессивные мысли. Лишнее напоминание об этом часто вгоняло её в тоску. — Ты права, — вздохнула Эймма, — это не отменяет того, что ты могла бы попробовать оседлать Пламенную Мечту. Гейль загадочно отвела глаза в сторону. — Мне не нужен дракон, — утвердила она. Эймма напряглась от этих слов. — О чём ты? Ты что-то задумала? — спросила она у принцессы. Гейль подняла глаза и улыбнулась. — Пока ничего, — успокоительно ответила Гейль, — но скоро я всё покажу. Эймме в момент стало страшно. — Я надеюсь, ты не задумала ничего опасного, — попросила она. Гейль откинулась в кресле и расслабилась, подставляя румяные щеки солнцу. — Не опаснее, чем попытка претендовать на дракона. Не переживай только. Я не собираюсь устраивать сюрпризы, когда твои труды так близки. Может, Гейль и не собиралась тревожить Эймму в такие дни, зная, как подруга переживает о родах и тем, что за ними последует, но судьба не давала Эймме таких обещаний. Срок Эйммы еще не подошел, когда она ощутила знакомые боли. Ребенок шевельнулся и замер, явно не понимая, что с ними происходит. — Какой ужас, — пробормотала Эймма, положив ладонь на место, где ощущалось движение, — повитуха, которую обещала её милость, еще в пути. Она не успеет! Эймма вдруг посмотрела на дочку, улучившую панику матери, и попыталась успокоиться. Лив, заметив напряжение, повела девочку в другую комнату, пытаясь увлечь её игрушкой, но всё было тщетно: Рейнира шагала, поглядывая на мать через плечо, её глаза стали огромными от непонимания и страха. Эймма уже не видела этого, погруженная в свои тревоги. — Успеет, моя леди, — успокаивала Эймму служанка, — это еще не труды, это предвестники. У них был ещё месяц, возможно больше — но служанки так и успокаивали бы её, уверяли, что труды ещё не начались, пока Эймма не обнаружила, что её воды были на юбках. — Боже, — взмолилась она, поднимая мокрые полы, — это роды, это точно они. Рейнира прокричала что-то, дёргая няню за руку, но Лив не отпустила её, подняла на руки и утащила, игнорируя истерику принцессы. Эймма сама хотела заплакать. Старшая из её служанок, что уже становилась матерью и не раз, принялась гладить Эймму по спине. — Прошло достаточно, чтобы ваш малыш смог выжить. И так даже лучше: у вас узкий таз, моя леди, и пока ребенок не стал слишком велик, всё пройдёт легче, чем могло бы статься. Всё будет хорошо. Эймма не могла прийти к спокойствию. Она знала, что отошедшие воды начинают отсчет времени, что у них остался. Бедра её и правда были узкими, как у подростка, чтобы ранние роды казались безопаснее для самой Эйммы, но оттого у неё не становилось больше невозмутимости. Всё шло не так, как было правильно. Юный мейстер вбежал в её покои: старик торопился, но шел размеренно, пока его помощник уже снаряжал слуг Эйммы за горячей водой, пеленками и ещё бог знает чем. Он сполоснул руки в умывальнике Эйммы — эту договорённость с ней он запомнил хорошенько, — и бросился к ней, осматривать. — Плохо? — спросила она настороженно. Юноша покачал головой. — Не могу сказать, — признался он. Излившиеся воды были той паталогией, с которой юноше не приходилось иметь дела. Мейстер, покачиваясь, вошёл в её покои: его слуги уже тащили за собой скарб старика. Где-то там мог быть спрятан нож, которому предназначено её зарезать — от одной мысли об этом становилось дурно. — Пока вы не помоете руки, я не позволю прикасаться к себе, — выставила ультиматум Эймма. Великий мейстер смирился с беспокойным нравом Аррен и выполнил её требования. В безумии происходящего страх и ожидание новой схватки помешали прочувствовать весь спектр дискомфорта от осмотра. Когда старик опустил её юбку, Эймма с удивлением обнаружила, что больно не было. Собственные тревоги заставили её быть не здесь, на постели, а где-то там, в собственных мыслях. — Рано, — констатировал он, — ждём. Ждём?! Эймма бы подскочила на месте, если бы не опасалась навредить этим действием. — Разве можно сейчас ждать? — взмолилась Эймма. — Малыш задохнётся! Старик не пытался её успокоить, он дал её служанкам указания и принялся перебирать свои склянки, пока Эймма ругала его последними словами. Схватка давно отпустила, и Эймма взмолилась всем возможным богам, чтобы поскорее случилась следующая. Она не знала, есть ли боги в этом мире, и существовали ли они вовсе, но она верила, верила как в последний раз. У неё была только вера. — Отец, кузнец... — перебирала богов Эймма, потирая руки в молитве, — воин, старица, дева, неведомый... мать! Матерь! Служанки смотрели с легкой паникой на внезапное воцерковление своей леди. — Если я переживу... если мы переживём эти роды, — шептала она в исступлении, — я клянусь, я поверю и буду исправно молиться!.. — Эймма, — в комнату вбежала Гейль, едва не спотыкаясь о таз, что стоял у дверей, — как ты? Эймма дрожала от ужаса. Её руки расцепились и повисли вдоль тела. Гейль в ужасе наблюдала, как её глаза расширились, а губы задрожали. — Я не знаю, — пробормотала она и затем, разглядев принцессу, вцепилась в её руку до побеления, — Останься, пожалуйста, останься со мной. Мне так страшно. Ты должна проследить, что они делают, чтобы всё было чистое. Если они ослушаются, я могу умереть. Я могу надеяться только на тебя. Гейль кивнула, проинструктированная Эйммой задолго до событий того дня. Паника Эйммы страшила принцессу, но не более, чем роды, свидетельницей которым ей предстояло стать. — Я прослежу, — сказала она наконец, отцепляя руки Эйммы от себя — под пальцами наливались синяки, — не думай об этом. Всё будет хорошо. Эймма расслабила ладони, когда увидела, что сделала ей больно. Гейль не подавала виду, но украдкой потирала место, в которое племянница вцепилась. Она, как и обещала, следила за мейстерами и служанками, суетившимися в комнате. Эймма ходила по комнате из стороны в сторону, не находя себе место. Всё, что происходило с ней, выглядело самым настоящим кошмаром. Десять, двадцать минут — ничего не было. Она перебрала каждого известного бога, умоляя сберечь её жизнь и жизнь её несчастного малыша, обреченного судьбою матери на гибель, пока минуты обращались часами в её обезумевшем разуме. Эймма расспрашивала мейстера обо всём, что могло бы ускорить роды. — Нет такого, моя леди. Уверяю вас, нужно ждать. У вас и ребенка есть время. Эймма корила себя за беспечность: она мало что знала о том, как быть в её положении, ведь в прошлой жизни она полностью доверяла врачам. Гейль обняла её, Эймма заплакала и вдруг встрепенулась в её руках. — Больно, — сказала она с неверием. Мейстер добродушно кивнул. — Схватка. Всё хорошо, моя леди. Ждём. Боги помогут вам родить малыша. Его слова не были обнадёживающими, но надежды вдруг стало больше. Она обхватила руками огромный живот, желая передать свою надежду ребенку внутри неё. Час за часом шёл, и Эймма, сжав зубы, удерживала себя от истерики. Истерика вымотает её, а схватки были нерегулярны — всё предвещало долгие и непростые роды. Никогда ей не было страшно, как сейчас. Её малыш, погибший почти два года назад, рождался в окружении акушерок, которым Эймма доверяла больше, чем себе: эти часы были сущей ерундой, она улыбалась перед встречей с долгожданным сыночком, как бы больно ей ни было. Здесь, в окружении тех, кто не думал о чистоте рук, когда дело касалось жизни роженицы, Эймма едва ли могла успокоиться. Её просили прилечь и поспать, чтобы набраться сил, но Эймма не сумела бы и сомкнуть глаз. Не перед ними. Она взглянула на мейстера, который мог быть тем, что разрежет её чрево однажды. Именно этот старик был тем, кому нужно было довериться! Как она могла доверять ему? Как она могла доверять остальным? — Ты не одна, — шептала Гейль ей, обнимая за плечи, — никто не посмеет тебе навредить. Эймма заплакала от благодарности к принцессе. Гейль была напугана не менее её, но её уверенный голос давал Эймме надежду на хороший исход. На третьем часу ворвался Визерис, обрывая её прерывистый и беспокойный сон. Всё внутри похолодело от подступающего страха, матка сжалась, словно стальной кулак. Эймма даже не успела распознать голос, как её разум услужливо напомнил, с чьего позволения она умрет. — Уведи его, — пробормотала Эймма, едва заслышав голос мужа, — уведи его, Гейль! В голове явственно предстало воспоминание о растерзанном теле на кровавой постели. Визерис не должен находиться здесь. Кто угодно, но не он, иначе Эймму стукнет приступ раньше, чем придется её зарезать, как свинью. — Ты уверена? — переспросила Гейль. — Пожалуйста, — взмолилась Эймма. Она бы расплакалась от навалившихся чувств и ужасающих напоминаний, но если она сейчас это сделает, то не сможет остановиться в своей истерике. Гейль коротко кивнула и поспешила туда, чтобы выпроводить Визериса вон. Послышались возражения. — Ты мой племянник, и не посмеешь меня ослушаться! — воскликнула Гейль, — Эймме сейчас не до тебя! Если бы не эти моменты, Эймма бы сломалась. Гейль вернулась в комнаты, и её лицо сияло от уверенности и гордости собой. Эймма посеменила к ней, обхватывая её руками, чтобы обнять. — Ты моя спасительница, — заверяла она принцессу, покрасневшую от похвалы, — никто в этом замке так не заботился обо мне, как ты. — Ещё бы! — Гейль храбрилась. Эймма была благодарна ей за это. К концу шестнадцатого часа, когда изнуренная Эймма могла лишь хмуриться от боли, старик, распрямив с хрустом спину, порадовал её. — Около трёх дюймов, — сообщил великий мейстер, — осталось немного. Эймма знала, что для той, у кого уже случались роды, её прогрессирование было медленным, но она устала от тревожных мыслей и могла лишь переводить дыхание, пока Гейль перебирала её волосы. Если осталось немного, то скоро начнутся потуги, но сил уже не было. — Куда он идет, — всполошилась Гейль, когда мейстер вышел из комнат. Эймма посмотрела им вслед безразлично. Они что-то обсуждали на повышенных тонах. — Не нужно! — ругалась принцесса. — Это приказ королевы! — слышалось возражение старика, — ваше слово ничего не стоит против слова вашей матери. Эймма посмотрела в окошко — уже занимался рассвет. Гейль вернулась к ней. — Они сообщают всё матушке, — констатировала она. Эймма вздохнула, подставляясь под руки девушки. Гейль очень пугало то, как вымоталась Эймма, и потому она принялась говорить с принцессой, желая её обнадёжить. — Пусть всё, что хотят, сообщают. Пускай передадут, как я всю их семью покрыла благим матом, — пробормотала Эймма, хватаясь за подушки под ней от подступающей схватки, и выкрикнула, — старая кошёлка! — Не забывай дышать, — Гейль горько усмехнулась, утыкаясь своим лбом в её, — матушка простит любое оскорбление, только это не ускорит родов. Эймма подняла глаза на подругу. — Всё будет хорошо, — кажется, в тысячный раз повторила Гейль. Королева вошла с громким хлопком дверей. Из дальних комнат слышался стук её трости. Женщина проследовала в спальню, и Эймма почувствовала, как Гейль отнимает от неё руки. — Матушка, — выпалила она. Эймма только посмотрела на королеву и не удосужилась даже сказать приветственных слов. Королева села с другого бока от Эйммы, отставив трость. — Мне сказали, что потуги уже близко, — сообщила она. — Близко, ваша милость, — подтвердил мейстер. — У леди узкий таз, и это почти полное раскрытие. Королева посмотрела на бледное лицо Эйммы и вздохнула. Девочка выглядела измождённой. За ней в комнату вошли драконоблюстители с рыжим яйцом. Его цвет был таким, словно оно было раскалённым металлом в плавильной печи, но женщина удерживала его голыми руками. — Вы принесли, — проговорила Эймма, едва двигая губами. Драконье яйцо должно бы дать надежды, но Эймма надеялась лишь на то, что всё скоро закончится, а яйцо не смогло бы за неё родить. К сожалению. Яйцо передали королеве, и она положила его к боку Эйммы. Её кожу обдало жаром изнутри скорлупы. Этот жар не жёг, он согревал. — Ты уже сильно устала, — заметила Алисанна. Мейстер озабоченно кивнул. Роды развивались медленно, бессонная ночь утомила их всех. — Неужели ты останешься? — спросила королеву Гейль. Алисанна улыбнулась. — Зачем же мне тогда приходить? Эймма тоже улыбнулась ей. — Это большая честь, ваша милость, — проговорила она, — даже большая, чем это яйцо. Алисанна подхватила её кисть своей маленькой костлявой ладонью и принялась разминать её, положив на тёплую скорлупу. — Ещё бы, — согласилась королева. Эймма бросила насмешливый взгляд на Гейль, но та, кажется, не поняла удивления Эйммы. — Вы даже говорите одинаково, — пояснила она принцессе. Женщины над ней переглянулись, будто были в неведении о своей схожести, а Эймму скрутило очередной схваткой, и она закричала, забыв отпустить яйцо, которое считала хрупким. — Ты забыла, как дышать? — заругалась Гейль, и Эймма вдруг обнаружила, что её голос становился всё тише. Алисанна потянула руку к лицу Эйммы, пытаясь её встряхнуть. — Эймма! — позвала она настороженно. Эймма едва разобрала возглас королевы, он звучал словно сквозь набитую в её уши вату, — нашатырь, срочно! Её глаза закрылись, и она нырнула в темноту. Тело Эйммы пылало, но особенно сильно пекло тот бок, к которому прижималось драконье яйцо. Она инстинктивно потянулась к нему, но там ничего не было. Было лишь ощущение жара, но это тепло было мягким и обволакивающим. Боли больше не было. — Я умерла? — встревоженно спросила Эймма в темноту. Собственный вопрос эхом отдался в её ушах. — Нет, — прогремело над ней, — но вскоре. От этого голоса Эймму пробрало мурашками. — О чём вы? — Твои потуги уже начались, — сообщил другой голос, мягче, чем предыдущий, но звучал он так пронизывающе, что Эймма усомнилась в том, что голос был человеческим, — и тебе предстоит сделать выбор, который сделала та, чьё место ты заняла. "Чье место ты заняла", — отдавалось в её ушах набатом. Эймма попыталась обхватить своё тело руками в страхе, но ничего не ощутила под пальцами. — Я умру как и она? — спросила Эймма. Послышалась хриплая усмешка. — Если выберешь приплод, то твоё сердце остановится в тот же момент. Плоть разойдётся огромной рваной раной, но не бойся, боли ты не почувствуешь. Даже если мейстеры сумеют завести твоё сердце, ты погибнешь. Лихорадкой, кровотечением или тебе будет проткнуто лёгкое сломанным ребром — не могу знать. Монета пока не упала, лишь смерть окажется предрешена. Твой сын будет жить, не узнав тепла матери, — сообщил второй голос вкрадчиво. — Но ты можешь выбрать свою жизнь. — И попытаться сбежать от своей участи, — вторил ему еще один голосок, тоньше и звонче, будто бы ещё детский. — Сбежать, — повторила Эймма, теряясь в эхе, заполонившем всё вокруг. — Что ты выберешь? — спрашивал властный голос, — У тебя осталось немного времени, дитя. Последние слова обрушились на неё громом. Выбор, отведённый Эймме, был жесток. Он обнажал самое болезное, что в ней осталось. За всё время Эймма так и не смогла полюбить жизнь, что развивалась в ней, как собственного ребенка. Она ни разу не смогла сказать это вслух, она не могла это признать даже перед самой собой. Она просто знала, что не выберет его. И в этот момент её накрыло эгоистичным осознанием. — Я хочу жить, — призналась она и всхлипнула, — сохраните мне жизнь. Мою грешную жизнь. На неё обрушился раскатистый смех. Эймма дрогнула, замерев. — Что же. Ты выбрала, — услышала она, и голос вдруг стал отдаляться, — новая жизнь в обмен на твою собственную. Боюсь, этот обмен не будет честным: с гибелью этого приплода погибнет ещё один. Их жизни были связаны, а ты решила всё за них. Твоё право. Эймма распахнула глаза и вдохнула изо всех сил, будто вынырнула из вод, что окружали её. — Эймма! — уши оглохли от крика Гейль, вцепившейся в неё, — Дыши, только дыши, прошу! Эймма откинулась на подушки, вдыхая ещё раз и ещё. Под носом жгло от прижатой к ней марли чёрт знает с чем. — Не расслабляйся, — наставляла её королева, — твои потуги только начинаются. Эймма всхлипнула, и на неё в одно мгновение обрушилось всё, что она услышала мгновением назад. — Он мёртв, — пробормотала она, — мёртв... я... я выбрала себя. Гейль, кажется, не поняла ни слова. — О чём ты? Эймма снова почувствовала боль, и осознание придавило её. — Мёртв... мёртв, — всхлипнула она, сжимаясь от рези, — мёртв!.. — Если ты сейчас же не соберешься, девочка, то твоё дитё и вправду умрёт, — угрожала Алисанна, встряхнув её плечо, — и умертвишь его ты! — Он уже мёртв! — выкрикнула Эймма. — Боги сказали мне это! Алисанна на мгновение опешила, чтобы обрушиться на внучку снова. — Ты с ума сошла, совсем забыла, что делать нужно? — возмутилась королева. — Боги не родят за тебя! — Дыши! — кричала и плакала Гейль, вцепившись в её плечо. Эймма зажмурилась до пятен перед глазами. Мёртв. И если всё, что она слышала, было правдой, то ничего уже с этим не сделать. Плачем она лишь навредит себе. Если ребенок уже мёртв, то либо она вытолкнет его из себя, либо умрет вместе с ним. Эймма открыла глаза, и непрошенные слезы потекли по её лицу. — Ну же! — требовала королева. — Эймма! — умоляла Гейль. Эймма как в тумане видела мейстера, который говорил что-то о том, что она должна тужиться. Рядом бегали старые повитухи, одна из них гладила её по бедру и повторяла в сотый раз наставления о том, что нужно делать. Эймма вдохнула поглубже и напряглась, как учили, выталкивая всё из своих легких и себя. Солёные дорожки высохли и теперь жгли кожу и разум осознанием выбора, что она совершила, но Эймма не позволила себе расслабиться и сдаться. Она зажмурилась, ощущая, как подступает к грани, за которым только обморок. — Ещё раз! — повторила повитуха, — амиачную воду! Королева, убрав руку с плеча внучки, потянулась за марлей в нашатыре, как обнаружила, каким холодным стало яйцо, что лежало на постели. Её лицо в миг стало бледнее волос дочери, она замерла, позабыв о том, что происходит. — Боги, — выпалила Алисанна в ужасе.